Капризная вдова - Кинг Валери - Страница 42

Она с напускной церемонностью наклонила голову в знак согласия.

– Я с удовольствием станцую с вами, мистер Брэндиш, – сказала Генриетта и вдруг улыбнулась, блестя глазами. – И разрешаю вам обнимать меня, как пожелаете! Сегодня мне все нипочем!

– Наверное, сказывается мое тлетворное влияние! – рассмеялся он.

– А вот и нет! – покачала она головой. – Виновата моя безнадежно порочная натура – обожаю танцевать с нахалами и сластолюбцами вроде вас!

– Тогда мы отличная пара! – рассмеялся он и, взяв ее одной рукой за талию, а второй за руку, вывел на середину залы, где уже вальсировали другие пары. Еще ни с одной женщиной Король не чувствовал себя в танце так легко и непринужденно, как с Генриеттой. Они заскользили по паркету, словно были единым существом, и все вокруг них слилось в сверкающую радужную дымку.

– Я люблю тебя, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Я полюбил тебя с той минуты, как поцеловал в первый раз. Ты помнишь – тогда, в овраге? О дорогая, почему ты плачешь?!

– От счастья, глупенький, – прошептала Генриетта, – как еще я могу сейчас выразить свои чувства? Я так мечтала об этой минуте, но не смела надеяться, что она когда-нибудь наступит!

Он улыбнулся, хотя у него сжалось сердце при виде ее слез. Он с трудом подавил желание осушить их поцелуем.

– Ты должна стать моей! – шепнул он. – Будь мы одни, я бы не колебался ни минуты… Я мечтаю о тебе с самой первой встречи… Но не только моя грешная плоть тому виной – ты похитила мое сердце, я теряю голову от одного твоего взгляда, проклиная и благословляя то, что ты называешь своим «пороком»…

Сидя на голубом атласном стуле напротив леди Рамсден и миссис Кемпшот, миссис Литон с любезным выражением лица старательно делала вид, что внимательно слушает их болтовню, хотя душа ее пребывала в смятении. Последний разговор с Эннерсли настолько нарушил ее душевное равновесие, что она могла бы впасть в истерику по малейшему поводу.

Что за народ эти мужчины! Как ловко они пользуются женской добротой! А ведь поначалу все было так хорошо! С первой минуты в доме на Гросвенор-сквер у миссис Литон с лордом Эннерсли сложились простые, дружеские отношения, которых у нее никогда не было с покойным мужем.

Генри Литону, от природы холодному, сдержанному человеку, и в голову не приходило говорить с женой о каких-либо важных вещах. После его смерти она осталась не только без гроша, но и в полной уверенности, что навеки утратила способность полюбить мужчину. Бедная вдова, конечно, поплакала – один раз, сразу после похорон, но то были слезы не столько по мужу, сколько по нерастраченному чувству, погибшему в этом браке и, как ей казалось, безвозвратно.

Когда же в ее жизнь внезапно ворвался Эннерсли – седой красавец с пронзительно-голубыми глазами, от взгляда которых захватывало дух, она почувствовала, как встрепенулось сердце, и поняла, что еще не все потеряно и что былое равнодушие – результат ущербности ее семейных отношений, а не души, как она думала прежде. У нее и в мыслях не было влюбляться в виконта, но…

Это произошло исподволь, само собой, пока они, обсуждая каждую деталь и часто споря, планировали и готовили первый бал Энджел. Миссис Литон поняла, что по уши влюбилась. Из расположения к виконту она охотно взяла на себя обязанности, которые обычно исполняют жены, – каждый вечер вместе с поваром готовила особый отвар для укрепления сломанной руки Эннерсли; по утрам обсуждала с ним статьи из «Таймс» и «Морнинг пост», и он не раз выражал искреннее восхищение ее обществом; а вечерами, когда дочери отправлялись спать, она читала ему псалтырь. Наконец, накануне днем миссис Литон даже отправилась в табачный магазин братьев Берри за любимой нюхательной смесью виконта, надеясь, что он похвалит ее за предусмотрительность или хотя бы поблагодарит. Но он лишь рассеянно кивнул и попросил отнести табак в его кабинет.

Она застыла на пороге маленькой столовой, где виконт пил чай, и с минуту молча смотрела на любимого человека, не в силах поверить, что он проявил такое равнодушие. Тогда он поинтересовался, в чем дело, не забыла ли она дорогу в кабинет? Сухо кивнув, миссис Литон пошла выполнять поручение. В следующий раз они встретились уже за ужином в гостиной.

В надежде произвести на виконта впечатление она оделась с особой тщательностью, стараясь подчеркнуть свою зрелую женственность, и даже причесалась в его вкусе. Но все напрасно! Он держался с ней по-дружески, даже немного фамильярно, к примеру, попросил снять нагар со свечки, стоявшей рядом с его тарелкой, при этом не проявил к ней как к женщине совершенно никакого интереса. Неужели она стала для него кем-то вроде прислуги?

На балу ее беспокойство усилилось – время шло, а Эннерсли все никак не приглашал ее танцевать. Потом, увидев его вальсирующим с Салли Джерси, она поняла, что ждать больше нечего, и, донельзя расстроенная, отправилась в гостиную, где леди Рамсден разглагольствовала на свою любимую тему, – что можно и чего нельзя делать примерному члену общества.

Одно утешение – потрясающий успех любимой дочери Энджел! Гости валом валили на ее первой бал! Миссис Литон улыбнулась и мечтательно вздохнула: Золотой Заяц прибыл одним из первых и сразу пригласил Красавицу танцевать. Завидный жених! Если он сделает ей предложение, будущее всего семейства обеспечено!

– О, мне кажется, сегодня вы выглядите как-то необычно, мисс Литон! – воскликнул Филипс Золотой Заяц, усевшись возле Шарлотты на стул у стены. – Не пойму, почему! Дело не в одежде и не в прическе – они, как всегда, безупречны, – что-то новое появилось в выражении лица… Уж не влюбились ли вы в кого-нибудь из наших славных юношей? – Он изящным жестом обвел рукой бальную залу и расплылся в добродушной улыбке.

Смущенно вспыхнув, Шарлотта отрицательно покачала головой. Ее рука дернулась к переносице, чтобы поправить очки, однако их там не было. Девушка специально оставила их в спальне, но пока не привыкла к их отсутствию, поэтому то и дело касалась носа и, не обнаружив на нем очков, растерянно опускала руку.

– Хотите, я открою вам свою маленькую тайну, мистер Филипс? – спросила она, наклонившись к уху самого многообещающего поклонника своей сестры.

– Нет, милая, позвольте, я сам догадаюсь! – ответил он и, поднеся к глазам лорнет, принялся внимательно осматривать ее платье и прическу. – Наверняка все объясняется очень просто: вы изменили в своем облике какую-нибудь малозначительную деталь!

В его тоне и взгляде было столько добродушной заинтересованности, что Шарлотта улыбнулась.

– Вы посмеетесь над собой за то, что сразу ее не заметили, мистер Филипс, – обмахиваясь расписным веером, ласково поддразнила его она.

Пока Филипс разглядывал ее лицо, она, в свою очередь, тоже могла, не стесняясь, смотреть на него, и ее радовала такая возможность, потому что с первой же встречи в театре этот человек вызвал в ней живейший интерес. Было в Филипсе что-то цельное, сильное и одновременно трогательное. В последние несколько дней им довелось довольно часто беседовать, и она все больше и больше проникалась к нему уважением и симпатией. Как ее злило прозвище Золотой Заяц, этот грубый, насмешливый намек на огромное состояние Филипса! Девушка видела, что на ее нового знакомого обидное прозвище действовало, как удар хлыстом, хотя он и делал вид, что ему это безразлично. Он признался, что хотел даже расстаться со знаменитой тростью, от которой пошло прозвище, – дорогой сердцу вещицей, подарком отца ко дню совершеннолетия, но по зрелом размышлении решил, что насмешки толпы не стоят такой жертвы. Шарлотта похвалила Филипса за выдержку, и с той поры он, продолжая хлопотливо ухаживать за Энджел, стал уделять внимание и Шарлотте – справляться о ее здоровье, заговаривать с ней о погоде. Очень скоро выявилась общность их интересов, и часто, особенно когда Энджел плотным кольцом обступали поклонники, Шарлотта и Филипс подолгу беседовали на всевозможные темы – от свежего эссе в газете «Икземинер» до размещения в Британском Музее статуй из Парфенона, приобретенных графом Элгином. Одна из неиссякаемых тем их разговоров – красота и все с ней связанное – неизменно возвращала Шарлотту и Филипса к Энджел, и они вместе восхищались прелестным лицом, фигурой и музыкальной одаренностью Красавицы.