Капризная вдова - Кинг Валери - Страница 40

25

Ближе к вечеру, когда день за стенами голубой гостиной начинал угасать и наступили сумерки, Генриетта принималась беспокойно поглядывать на окна, чтобы по лучам света определить, сколько времени осталось до пяти часов – в эту пору лондонский бомонд пестрой, шумной толпой наводнял Гайд-парк, и Брэндиш заезжал за Энджел, чтобы везти ее на гуляние. Если бы Генриетта столь же часто поглядывала на часы, то ее странное поведение было бы тут же замечено, но ее находчивость помогала ей скрыть волнение. Она не помнила точно, когда догадалась таким образом определять время, не привлекая к себе внимания. В первый раз это, кажется, было в воскресенье, на следующий день после поездки в театр. Уже к среде она убедилась, что в солнечную погоду лучи дневного светила падают на крышку золоченых часов примерно в пять пополудни. В четверг сделала новое открытие: в пасмурный день к пяти в голубой гостиной темнело настолько, что было невозможно читать. Разумеется, сама Генриетта читать и не пыталась: ее нервы были так напряжены, что, едва она открывала книгу, буквы начинали плясать перед глазами, а голова шла кругом. Впрочем, точно так же она не могла сосредоточиться ни на рукоделии, ни на беседе. Дело дошло до того, что мисс Брэндиш дважды осведомлялась о ее самочувствии.

Вот и сегодня, в пятницу, вдевая дрожащими пальцами нитку в иголку, она напряженно следила за солнечным пятном на голубом ковре, которое постепенно переместилось на полированный столик красного дерева с золочеными часами под стеклянным колпаком, а затем подобралось к подставке часов. Генриетта расположилась с рукоделием на кушетке у камина, а напротив, у окна, стояла готовая к поездке в Гайд-парк Энджел. Она смотрела на улицу, теребя белую кружевную занавеску. На девушке было изящное платье для прогулок из янтарно-желтого шелка и голубовато-лимоные перчатки; золотистые волосы прикрывала элегантная шляпка с белым страусовым пером и бледно-голубыми лентами, завязанными бантом под подбородком. В руках Энджел держала ридикюль, который прошлым летом Генриетта вышила для нее бисером. Послышался стук подъехавшего экипажа.

– Генри, Брэндиш прибыл, – обернувшись, спокойно сказала младшая сестра. – Поедем с нами! Мне кажется, ему со мной ужасно скучно, хотя он и не признается. Знаешь, пока мы едем, он молчит, уставившись на лошадей. Впрочем, мы часто останавливаемся из-за джентльменов, которые буквально осаждают экипаж, чтобы спросить у Брэндиша, оправились ли его лошади после несчастного случая. Эти джентльмены проявляют участие именно к бедным лошадкам!

«Боже, как она простодушна, не понимает, что на самом деле джентльменов интересуют вовсе не лошади Брэндиша, а ее красота!» – подумала Генриетта и, посмотрев на дважды уколотый во время шитья палец, негромко ответила:

– Мне лучше остаться дома!

Внезапно Энджел отошла от окна и встала перед ней.

– От кого ты прячешься, скажи на милость?

От неожиданности Генриетта снова укололась. Вскрикнув, она принялась сосать пораненный палец, чтобы не запачкать кровью рукоделие. Вопрос поразил ее не только редкой для Энджел проницательностью, но и тем, что в нем была ужасная правда, в которой Генриетта не признавалась даже себе. Она хотела было увильнуть от прямого ответа или соврать, но передумала.

– Тебе известен, – медленно начала она, – печальный конец моего брака с Фредди. Я стараюсь пореже появляться на людях, чтобы никто не мог попрекнуть мою семью тем давним скандалом.

– По-моему, это чепуха, Генри, – ответила девушка, поправляя пышный бант под подбородком. – С тех пор, как мы приехали сюда, только леди Рамсден однажды попробовала что-то сказать по поводу тебя и твоего покойного мужа, да и то Салли Джерси тут же поставила ее на место! И мистер Брэндиш говорит, что ты напрасно считаешь общество таким злопамятным и жестоким!

– Он так говорит?

Энджел кивнула и продолжала:

– Почему ты, к примеру, чураешься мистера Брэндиша? Он очень добрый и славный, а ты, как я заметила, с ним едва разговариваешь, да и он, когда ты рядом, больше молчит, поджав губы.

– Наверное, потому, что злится на меня!

– За что?

– Не знаю!

В этот момент дворецкий объявил о прибытии Короля. Энджел поспешно отодвинулась, чтобы не загораживать сестре обзор. Вошел Брэндиш, и у Генриетты, как бывало всегда, когда она его видела, екнуло сердце. Встретившись с молодым человеком взглядом, она, сама того не сознавая, подалась вперед, словно ее что-то к нему толкнуло. В костюме для прогулок – лосинах, высоких сапогах, темно-синем сюртуке и галстуке, повязанном в точном соответствии с последней модой, он выглядел подтянуто и элегантно. Войдя, он по очереди приветствовал обеих дам сдержанным поклоном, и Генриетта подумала, что ее отношения с Брэндишем свелись лишь к обмену обязательными светскими любезностями. Но она не знала, как вести себя, не знала причины недовольства, которое он ей так явственно выказывал. Если кто и виноват в этом, то только он сам!

Энджел повернулась к сестре, широко раскрыв и без того огромные глаза, словно ей в голову только что пришла какая-то остроумная идея.

– Бетси сказала… – начала она, но вдруг охнула и, схватившись рукой за щеку, опять повернулась к Брэндишу: – О, прошу прощения, я, кажется, забыла перчатки!

– Дорогая, они на вас! – воскликнул он удивленно, взглядом показывая на прижатую к нежной щечке руку.

За прошедшую неделю, ежедневно сопровождая Энджел в Гайд-парк, Брэндиш познакомился с девушкой поближе и стал относиться к ней как к любимой младшей сестренке, заботу о которой почитал своим долгом. Один раз Генриетта даже слышала, как он предупреждал Красавицу относительно некоторых недостойных доверия джентльменов, подходивших к ее ручке в Гайд-парке или же осмелившихся пригласить ее на вальс на танцевальном вечере, вызвав тем самым недовольство одной из патронесс.

Уличенная в обмане, Энджел растерянно моргнула и уставилась на свои руки в красивых перчатках.

– Это не те! – наконец нашлась она. – Они не подходят к платью! Извините, мистер Брэндиш, я все-таки хочу надеть другие!

И она умчалась, как листок, подхваченный осенним вихрем.

Изумленный ее выходкой, молодой человек поклонился ей вслед и повернулся к Генриетте.

Никогда еще его не обуревали столь противоречивые чувства, как теперь, наедине с этой женщиной. Всю неделю он старался изгнать ее из своего сердца, намеренно избегал, разговаривая только тогда, когда этого требовали приличия. Она же вела себя с холодной вежливостью, хотя он часто ловил на себе ее взгляды. Раньше он никогда не переживал из-за размолвок с женщинами, но сейчас… Находиться рядом с ней и заставлять себя молчать – это все равно что плыть против могучего течения! Несколько раз Короля так и подмывало заговорить с ней, но на память приходила встреча в библиотеке, и слова застревали у него в горле.

И вот теперь он снова смотрит в прекрасные глаза Генри, отчаянно пытаясь унять непослушное сердце…

– Король, – позвала она, не трогаясь с места, – скажите прямо, чем я вас обидела? Почему вы злитесь? Даже Энджел заметила, как вы ко мне переменились!

Он смущенно покачал головой.

– Я не злюсь. Скорее, я озабочен тем, что ваше упрямство заставляет Энджел страдать!

– Страдать? – воскликнула Генриетта. – Что вы имеете в виду?

– Неужели вы так слепы, Генри? – удивился Король. – Разве вы не видите, что ваша сестра чувствует себя здесь несчастной? С джентльменами, которые увиваются вокруг нее в Гайд-парке, она ведет себя любезно исключительно из чувства долга, а не по душевному расположению. Ее совершенно не интересуют ни они сами, ни их ухаживания! Однажды я заметил, как она, прикрывшись рукой, зевнула, пока бедолага Золотой Заяц изощрялся в комплиментах! Видели бы вы, как у него вытянулось лицо! – неожиданно рассмеялся Король. – Безразличие девушки потрясло его до глубины чуши! Впрочем, вас наверняка обрадует то, что с тех нор он с удвоенной энергией старается пробудить в ней интерес к своей персоне. Он известный ценитель прекрасного и, без сомнения, считает ее красоту замечательным дополнением к своей обширной коллекции!