Оставшийся в живых - Герберт Джеймс - Страница 58

«Боже мой, – подумал Келлер. – Его собственное безумие спасло его от них. Нормальный человек был бы напуган до умопомрачения. Но Пендлтон не был нормальным».

– ...Я уволил шофера, рассчитал прислугу. Они полагали, что это из-за моей скорби по погибшему коллеге, другу. Члены администрации фирмы знали больше, чем они. Я отправил им письмо с сообщением о том, что собираюсь уехать на некоторое время. Они, конечно, были растеряны. Единственный оставшийся в живых руководитель не может вот так исчезнуть в тот момент, когда фирму охватил кризис, когда она может прогореть. Они отправили людей на розыски, но в конце концов оставили попытки найти меня. Они всегда считали меня эксцентричным человеком. Понимаешь, я не мог покинуть дом. Тогда было бы слишком легко... им... добраться до меня. И я спрятался. Но они сказали, что пошлют кого-нибудь. Это ведь ты, правда? Того, другого, я по ошибке принял за тебя.

– Да, это я, – просто ответил Келлер.

– Ну, хорошо. И что ж ты собираешься делать? Сообщить полиции? – спросил он скрипучим голосом, переходящим в злобное ворчание. – Вряд ли тебе удастся сделать это, если ты будешь мертвым, не правда ли?

Келлер не отрываясь смотрел, как палец безумца с побелевшими от напряжения суставами начал медленно надавливать на спусковой крючок. Он поднял нож, создавая себе жалкое подобие зашиты. Значит, это конец? Как нелепо было уцелеть таким чудесным образом в авиакатастрофе только для того, чтобы отправиться на тот свет от руки маньяка, выстрелившего в него в упор.

Они оба одновременно почувствовали порыв ледяного ветра, ворвавшегося в комнату. Пендлтон вертел головой из стороны в сторону, а изо всех углов комнаты слышались голоса, шепотом взывающие к Келлеру. Среди них был и голос Рогана, а вот голоса Демона – Госуэлла – почему-то слышно не было. Голоса умоляли, взывали о помощи. Келлер понял, чего они хотели – смерти Пендлтона. Но что он мог сделать? Он был беспомощен.

Теперь рука безумца сильно дрожала, он дергал головой и вопил, требуя, чтобы голоса убрались вон.

И Келлер решил рискнуть. Он бросился вперед, низко пригнулся и, поднырнув под ружье, сбил Пендлтона с ног, ожидая грохота выстрелов, которые должны были снести ему голову. Но палец Пендлтона соскользнул со спускового крючка и выстрелов не последовало. Оба они, сцепившись, упали на пол, старик визжал и яростно пинал Келлера, его онемевшая рука ожила, пальцы впились в лицо Келлера. Келлер просунул локоть под подбородок Пендлтона и что есть силы надавил ему на горло, но толстый шерстяной шарф, обмотанный вокруг шеи, надежно защитил ее.

Голоса, звучавшие в его голове, призывали не поддаваться Пендлтону, одолеть его и покончить с ним тут же, немедленно. Келлер убрал локоть с горла старика и, дотянувшись до ружья, схватил его за стволы и отбросил в сторону. Зловонное дыхание Пендлтона било ему в нос, вызывало тошноту. Изо рта, раскрытого в крике, на лицо Келлера летела слюна. Он поднял руку, в которой был зажат нож, и поднес ее к лицу Пендлтона. Глаза старика еще больше расширились от ужаса при виде занесенного над ним оружия.

– Нет! – закричал он, но голоса в голове Келлера призывали к убийству. Неожиданно один из кусочков пластыря, удерживавший веко Пендлтона, отклеился, и веко тут же опустилось, закрыв глаз. Именно это остановило занесенный над стариком нож.

Келлер не смог заставить себя нанести удар в такой ситуации. Перед ним лежал всего лишь изможденный полоумный старик. Доведенная до безрассудства, яростно сопротивляющаяся человеческая развалина. Это было зло, но зло безумия, зло болезни. Он отбросил нож и увидел, что в открытом глазу Пендлтона отчетливо отразилось недоумение. Голоса в голове Келлера взывали в дружном протесте.

Но он не станет убивать ради них!

На какое-то мгновение, показавшееся вечностью, борьба прекратилась. Но внезапно Келлер почувствовал сильный пинок, от которого он отлетел назад и упал навзничь. Пендлтону удалось просунуть ногу в промежуток между их телами, и он пнул Келлера еще раз со всей силой и яростью помешанного. Келлер быстро приподнялся, опершись на локоть, и увидел, что старик пытается отдышаться, встает на ноги и снова сжимает в руке ружье. Келлер, с усилием заставив повиноваться свое тело, поднялся с пола одновременно с ним, и какое-то мгновение двое мужчин стояли лицом к лицу, разделенные пространством комнаты. Келлер пристально смотрел в единственный открытый глаз Пендлтона и видел переполнявшую его ненависть.

Затем ружье медленно поднялось и нацелилось ему в живот, и он увидел, как палец медленно потянул курок. Он увидел, как из черного отверстия вырвалось пламя, потом почувствовал, что падает, отброшенный выстрелом, назад, в открытую дверь.

Мир наполнился грохотом, вырвавшемся из ствола ружья, страдальческими голосами умерших, хохотом сумасшедшего. Все это вихрем закружилось вокруг него в безумной карусели света и звуков.

Он открыл глаза и посмотрел на свое тело. Его живот был разворочен выстрелом, его тело распростерлось на балюстраде лестницы, ведущей вниз, и он видел, как кровь стекает по его бедрам. Его рубашка и верхняя часть брюк были разодраны в клочья, и ему было видно, как его блестящие кишки начинают вываливаться из зияющей раны. Они вытекали из него вместе с кровью, и от них шел пар.

Он протянул дрожащую руку к ране и, пытаясь удержать выпадающие наружу внутренности, стал заталкивать их обратно в живот, надеясь сохранить этим свою жизнь. Невероятно, но он не чувствовал при этом никакой боли. Он решил, что это шок.

Потом он оттолкнулся от балюстрады, встал на ноги и пошел обратно в комнату, безуспешно пытаясь одной рукой закрыть свою рану. Пендлтон, в ужасе взирая на него, упал на колени и повернул ружье стволом к себе.

Келлер не чувствовал ненависти. Только безмерную досаду. В том, что произошло, не было вины этого человека; его довели до такого состояния. Келлер мог испытывать лишь жалость к нему. И вдруг его обволокло ярким светом. Белым, ослепительным светом. Он почувствовал, что поднимается в воздух, освобождается от своего тела, влекомый новым приливом сил, сил и энергии, каких никогда не ощущал прежде. Свет заполнял каждую частицу его существа, пронизывал его насквозь, превращал его в теряющую форму, парящую субстанцию. Он испытывал неописуемое блаженство, почти экстаз, но это был чистый, заполняющий его целиком экстаз.

Он посмотрел вниз и увидел, что комната удаляется от него, увидел, как Пендлтон приставляет ружье к своему горлу, как его палец нажимает на спусковой крючок. Скорбь охватила его новое существо, но она прошла, не покинула его окончательно, а стала частью его странного душевного подъема. Он увидел свое физическое тело, лежащее на полу, обгоревшее до черноты и обуглившееся, почти потерявшее человеческую форму, и начал понимать суть происходящего.

Он не уцелел при катастрофе. Он погиб вместе со всеми.

Потусторонние силы сохранили его, оставили его в этом мире, чтобы он отомстил за их смерть, чтобы страждущие души смогли обрести свободу. И они обретут ее теперь, ибо человек, повинный в их смерти, теперь сам стал мертвецом. И он, Келлер, не был причиной его смерти. Он почувствовал одновременно облегчение и радость, каждое из этих чувств переживалось им по – новому, с благоговением, и это переживание совершенно отличалось от земного восприятия всех проявлений жизни, которое, как он теперь понимал, было скованным и подавленным.

Его окружили души погибших в катастрофе, они поднимались вверх вместе с ним, соединялись с ним. Но зло покинуло их, тот, кого звали Госуэлл, исчез. Он потянулся вниз, к душе Пендлтона, в то время как другие невидимые руки тянулись сверху к Келлеру, приветствуя его и помогая. И прежде, чем комната, дом, поле внизу исчезли из его взора, он мельком увидел Хоббса. Хоббса, который стоял, прислонившись к автомобилю, и смотрел вверх, который знал, что сейчас происходит, который с самого начала догадывался о нереальности существования Келлера в этом мире и который получил теперь полное подтверждение своих догадок. С самого начала эти догадки вызывала странная, едва заметная аура вокруг Келлера, и теперь Хоббс понимал суть и смысл случившегося, правда, еще не до конца. Эта женщина, умиравшая на Хай Стрит. Ее лицо исказил страх, когда она посмотрела на него. Она тоже поняла в момент своей собственной смерти. Он чувствовал добрую волю, исходившую от медиума, и он улыбнулся своему новому бытию, своему новому рождению.