Оставшийся в живых - Герберт Джеймс - Страница 44

Унижение и физическое страдание стали совершенно невыносимыми. Дьявол с позором покинул поле сражения.

Келлер, так и застывший в боевой стойке и еще не пришедший в себя после неожиданного вмешательства священника и последовавшей затем кошмарной сцены, почувствовал, как струя холодного воздуха, насыщенного невыносимым зловонием, коснулась его ноздрей, как будто ему в лицо вдруг пахнуло жутким смрадом. Потрясенный, инстинктивно стараясь уйти с пути этой невыносимой мерзости, он выскочил из кабины и, споткнувшись о какой-то обломок, упал. Пытаясь задержать падение, он схватился за попавшийся под руку кусок металла, но тот обломился, и Келлер кубарем покатился вниз по лестнице, ударяясь головой о каждую ступеньку, вслед ему сыпались куски обивки. Он рухнул к подножию лестницы, и чернильная тьма сомкнулась над ним.

Так и лежал он там тихий, неподвижный, с открытыми, но ничего не видящими глазами. Вокруг него звучали голоса, но это были знакомые голоса, а не тот жуткий шепот мертвецов. Голоса капитана Рогана, Кэти, Алана – их бортинженера, голоса пассажиров – возбужденных детей, нервничающих матерей, бизнесменов, нарочито громко перебрасывающихся веселыми шутками. Он слышал, как заработали двигатели самолета, и огромный аэробус ожил, задрожал под воздействием выпущенной на свободу силы. Ощутил плавное движение, когда тягач потащил самолет от пассажирского терминала. Затем в его сознание проник отчетливый голос капитана Рогана:

– Я Консул 2802. Разрешите руление. – И он услышал монотонный ответ:

– 2802, разрешаю руление к полосе двадцать восемь, правая. Для получения условий вылета работайте на частоте один-один-восемь, точка, шесть-пять...

Он снова был в кабине аэробуса, слева в кресле сидел капитан Роган и говорил в микрофон переговорного устройства, терпеливо выполняя рутинную процедуру вывода самолета на взлетную полосу.

И снова была та ночь, когда Боинг 747 вылетел в свой последний рейс в небытие!

Глава 18

Спасаясь бегством, Демон скрылся в ночи. Терзаемый мукой, он метался и стонал, словно в агонии. Собираясь с новыми силами он тщательно обдумывал пути отмщения.

Завывание сирены скорой помощи оторвало Эрнеста Гудвина от его работы. Он вышел из темной фотолаборатории, но прежде чем открыть дверь, проверил не осталось ли на столе вскрытой отснятой, но не проявленной пленки. Подойдя к окну, выходящему на Хай Стрит, открыл его, высунулся наружу, вытянув шею и стараясь разглядеть, где остановилась машина.

Похоже, она снова остановилась около церкви. «О, Боже, неужели опять что-то стряслось с викарием!» – пробормотал он про себя. Преподобный Биддлстоун, как ему сказали, только сегодня днем вернулся домой из больницы. Проклятые современные доктора! Отсылать домой пациентов до их полного выздоровления лишь только потому, что больницы переполнены! Сегодня для того, чтобы вас положили в больницу, надо быть при смерти, да и то вы должны побыстрее умереть, а то вас снова выставят! Он сокрушенно покачал головой и, со стуком закрыв окно, вернулся в комнату. По пути в лабораторию остановился у вороха только что отглянцованных фотографий, лежащих на крышке рабочего стола и приготовленных для обрезки. Взяв из кучи одну фотографию, он снова стал внимательно ее разглядывать. Это была та самая фотография, которая так волновала его, та, на которой были запечатлены ряды прикрытых простынями трупов. Почему всякий раз, глядя на нее, у него появлялось какое-то странное ощущение, как будто он знал этих людей, лежащих под окровавленными саванами? Его передернуло. Будучи на месте катастрофы в ту ночь и проведя многие часы наедине с фотографиями, запечатлевшими эту бойню, он, как никто другой, знал все ее подробности. Почти так же хорошо, как и ее жертвы.

Он не торопясь подошел к резаку и положил фотографию на деревянное основание, выровняв ее вдоль закрепленного с одной стороны металлического угла. Затем поднял ручку стального резака примерно на тридцать сантиметров и пододвинул фотографию так, чтобы она выходила за край основания приблизительно па полсантиметра. Потом резко опустил лезвие, и тонкая полоска бромистой бумаги медленно полетела на пол. Он повторил эту операцию с трех других сторон. Подобным образом должны быть обрезаны все фотографии, отпечатанные за день, но он еще не закончил с проявлением. Впрочем, Мартин обещал после своего возвращения помочь ему. Он надеялся, что его партнер возвратится достаточно скоро; ему не терпелось узнать, насколько успешно продвигаются переговоры по последней, довольно трудной сделке. Он вернулся в лабораторию, прихватив с собой фотографию с рядами трупов, едва обратив внимание на сильный холод, вдруг разлившийся по комнате.

Плотно прикрыв за собой дверь, Эрнест бросил фотографию на рабочий стол и занялся увеличителем. Положив лист гладкой фотобумаги под металлическую прижимную рамку блестящей стороной вверх, он включил увеличитель, отсчитывая секунды по старинному секундомеру. Проверять фокус или размер изображения не было необходимости, поскольку с этого негатива он сделал уже несколько дюжин отпечатков. Точно так же не было нужды смотреть и на само изображение, проецируемое на поверхность фотобумаги.

В нужное время он выключил увеличитель, поднял рамку, взял отэкспонированный лист бумаги и положил в проявитель, ловко притапливая его пальцем, чтобы быть уверенным, что каждый уголок листа полностью погружен в раствор. Он слегка взболтал жидкость, чтобы она равномерно омыла поверхность бумаги; затем, когда начало проступать изображение, наклонился над кюветой. Он ожидал увидеть на снимке один из реактивных двигателей аэробуса, одиноко лежащий на поле, отделенный от крыла, под которым он крепился, – искореженное сложнейшее творение технической мысли, ставшее бесполезным после удара о землю. Вокруг него стояла группа мужчин с планшетами для образцов, осматривающих его развороченные останки; один из них осторожно приподнимал оторванное сопло камеры сгорания, лежащее примерно в метре от двигателя. Вот что он ожидал увидеть на снимке.

Вместо этого на нем, сначала медленно, а затем стремительно, стало проступать изображение мужчины. Более странного и омерзительного существа Эрнесту еще не доводилось видеть. Человек был абсолютно гол; его худое, истощенное, скрюченное болезнью тело выглядело так, будто черви, так охотно пожирающие мертвечину, уже точили эту, еще живую, плоть. Изможденное лицо являлось воплощением скалящегося в ухмылке зла. С темнеющей бумаги на Эрнеста смотрели горящие злобой глаза, влажные губы застыли в порочной улыбке, обнажив обломки зубов. С голого черепа свисали редкие пучки волос, глубокие морщины – черные следы разврата – избороздили лицо, напоминая каменный ландшафт в какой-то далекой безводной пустыне. Его птичьи плечи были ссутулены, а круглый живот и узкий таз непристойно выпячены вперед. В своих костлявых, похожих на когтистые лапы хищника, руках он держал свой невероятных размеров раздутый пенис; мошонка, подобно двум безобразно вытянутым мешкам, свисала почти до колен. Тощие, как палки, ноги, поддерживающие этот невообразимый скелет, были изрыты оспинами, свидетельствующими о все еще разъедающей тело заразе.

Эрнест был так потрясен, что совсем забыл о времени; неконтролируемая химическая реакция шла своим чередом, и изображение на фотобумаге начало темнеть, постепенно превращаясь в сплошную черноту, и теперь со снимка на него смотрели только эти глаза, в которых гипнотически мерцали темные зрачки. А потом и они исчезли.

Не на шутку напуганный, Эрнест лихорадочно пытался вспомнить, где же он раньше видел это лицо. Это было давно – лет пятнадцать, а, возможно, и двадцать тому назад, где-то в газете или в журнале. Что-то связанное с деятельностью этого человека в Англии во время войны, потом высылка, а потом еще какие-то проблемы в Штатах. Он никак не мог вспомнить подробностей, но вот лицо ему запомнилось на всю жизнь. Лицо зверя! Он пристально посмотрел на плавающий в кювете почерневший прямоугольник фотобумаги, но не увидел ничего, кроме собственного красного отражения на поверхности раствора. Именно в этот момент он вдруг услышал позади себя сдавленный смешок.