Трофейная банка, разбитая на дуэли - Крапивин Владислав Петрович - Страница 76

Фонарик заложил руки в карманы, наклонил голову и раздумчиво спросил:

— Вова, а по правде говоря, что тебе надо от Лодика?

Неверов не удивился вопросу. Но ответил коротко и сумрачно:

— Уже ничего...

Костик Ростович стоял рядом с Фонариком, расставив ноги в белых носочках (на левой — гирлянда присохших листьев). Тоже нагнул голову. И вдруг засмеялся:

— А как она разлетелась! Будто взорвалась! Банка...

И все почему-то (кроме Борьки, который все плескался) засмеялись тоже. Но Славик Тминов сразу посерьезнел.

— Лодь, а ты в нее нацелился или просто так попал?

— Конечно, просто так, Славик, случайно. Когда мне было целиться...

Цурюк (он все еще сидел на корточках) отнял платок от вымазанных кровью щек и обвел ребят мокрыми глазами.

— Это была моя банка...

— Иди умойся, — сказал ему Толька Синий.

Цурюк послушался, заковылял к бочке. Но на ходу обернулся и повторил:

— Это была моя банка... — И послышалась в его словах что-то... ну, вроде как про погибшего котенка.

Лодьку резанула жалость.

— Цурюк, я тебе достану другую. Такую же, — пообещал он.

— На фиг мне другая. Эту я у фрицев надыбал, трофей...

Конечно же, кражу компота у немцев Цурюк считал геройским событием своей жизни. И банка была памятью...

— Что поделаешь... Я не хотел, — пробормотал Лодька.

Цурюк, чтобы умыться, отодвинул плечом Борьку. А Борька повернулся ко всем, опять скривил мокрое лицо и выдал сквозь зубы:

— А если бы моя пуля Севкину в башку? И башка — как банка?.. Недоумки...

— Хватит психовать, — неуверенно прикрикнул Лешка. А Шурик Мурзинцев вдруг встряхнулся:

— Стойте! А Борькина-то пуля где? Наверно засела в дровах!

— Ну и что? — сказал кто-то.

— Как что! Свидетельство истории!.. Лодик, ну-ка встань, где стоял тогда...

— Зачем?

— Ну, пожалуйста...

Лодька нехотя встал у воткнутой в землю щепки. Шурик деловито поправил его голову:

— Ты ведь прямо стоял и смотрел перед собой... А Борька целился в лоб...

Лодьку зябко передернуло.

— Свистнуло вот здесь... — он пальцем чиркнул по виску.

Шурик постоял, прицельно глядя мимо Лодькиной головы.

— Подожди-ка... Ну, точно! — Он подскочил к штабелю, дернул на себя толстый сосновый кругляк. — Дырка...

Все, кроме Борьки и Цурюка столпились вокруг. Маленькое круглое отверстие чернело в полене на краю среза. Будто след древесного червя.

— Дайте шомпол, — велел Шурик. Славик Тминов бегом принес от колоды обрубок проволоки. Шурик аккуратно, будто хирургический зонд, ввел проволоку в пулевой канал.

— Ну, не глубоко ушла... Надо, молоток и стамеску. Синий, жми...

Синий, который жил ближе всех (а главное — у него были инструменты) сказал "всегда я да я" и пошел. С ним за компанию — Гоголь.

А Цурюк и Борька всё плескались и фыркали у бочки...

Инструменты появились быстро. Шурик утвердил кругляк на земле, поставил здоровенную стамеску на черную дырку, застучал по рукоятке молотком. От края полена неохотно отошла широкая, с бронзовой корой, щепа. Шурик дернул, щепа отломилась, снявшись с крепкого сучка. След пули в дереве открылся двумя желобками...

Пуля не смогла уйти глубоко, потому что наткнулась на корень крепкого сучка. И расплющилась о него, превратившись в бесформенную амебу. Шурик Мурзинцев осторожно выковырял свинцовую плямбу, качнул на ладони, протянул Лодьке.

— Возьми...

— Зачем?

— Будет амулет. На всю жизнь...

Лодька взял. Никакой злости на эту металлическую кляксу он не чувствовал. Наоборот. "Спасибо, что пролетела мимо..." Он качнул ее так же, как Шурик и опустил в карман ковбойки.

А Лешка Григорьев, стоявший надо всеми, потребовал:

— Ну-ка, принесите кто-нибудь оба пистолета...

Оружие дуэлянтов резво принесли Фонарик и Сидоркин. Лешка подцепил стамеской и рванул проволочную обмотку стволов, оторвал медные трубки напрочь от рукояток. Забросил рукоятки за поленницу, а оба ствола сунул в карман.

— Завтра выкину в Туру... Пока не доигрались до того, что вместо банки чья-нибудь голова...

Лодька не спорил. Борька, который все видел от бочки, тоже ничего не сказал.

Лешка обвел всех глазами.

— И вот что парни. Про нынешний случай посторонним ни слова. А то будет всем в хвост и  в гриву. Понятно каждому?

— Да, — тихо ответил за всех Славик Тминов. А Валерка Сидоркин предупредил:

— Только Шурик все равно напишет про это в своей "Летописи".

— Напишу, — согласился тот. — Но "Летопись" хранится под замком и опубликована будет еще не скоро...

("Летопись нашего квартала" не была опубликована никогда. Но она сохранилась у дочери профессора-физика, преподавателя пединститута Александра Михайловича Мурзинцева, и автор этой книги не раз читал ее, узнавая своих товарищей и себя то в незаметном Славике Тминове, то в Костике Ростовиче, а то и в Тольке Синем. Или даже в главном персонаже "Трофейной банки".)

А над Стрелкой висела солнечная тишина, знойная как в июле. Порхали у полениц бабочки-крапивницы, землянично пахло городской ромашкой,  и недавнее событие откатывалось в прошлое, становилось случаем, про который потом не раз будут рассказывать друг другу мальчишки с улицы Герцена — не только в ближайшие, но и в будущие времена... И лишь у Лодьки еще не совсем порвалась с этим событием прямая связь. Хлопчатобумажная ткань штанин задубела от излишней влаги, противно скребла ноги, и брюки выглядели кошмарно.

— Как я в таких пойду домой?

Тогда Вовка Неверов сказал:

— Се... Лодь, давай я отвезу тебя до дома на багажнике.

Лодька подумал.

— Давай...

Расхлябанный велосипед Фомы мирно грелся на дальнем краю Стрелки, никто сегодня не канючил: "Дай прокатиться". Вовка вывел дребезжащего "коня" из-за поленниц на двор. Лодька сел на хлипкий багажник , взялся за пружины седла.

Поехали. По Герцена, потом по Первомайской, по обочине тряской булыжной мостовой, которую давно уже обещали заменить асфальтом. Когда подкатили к мосту, недавно украшенному двумя колоннами со звездами на макушках, Лодька сказал в спину Фоме:

— Вовка, а почему ты меня так вот... не терпишь?

— Это раньше было, — не удивившись отозвался Неверов.

— Ну... а почему раньше? Из-за ножа, что ли?

— Да при чем тут нож!..

— А тогда что?

Вовка ответил не сразу. И Лодька подумал, что не ответит совсем. Но Фома вдруг сказал:

— Не знаю... Завидовал, наверно...

— Кому? Мне?! — Лодька чуть не свалился с багажника.

— Тебе... Кому еще...

— Почему?

— Потому что... ты вот такой...

Вовка, вроде бы, усмехнулся, хотя определить это с точностью было нельзя из-за тряски.

Лодька неловко, но упрямо выговорил в Вовкин стриженный затылок:

— Какой?

— Помнишь, когда ты в том году испугался драться на шпагах?

— Я не испугался! Я...

— Ну, я и говорю: ты испугался не за себя. А я так не умел. За себя бояться умел, а за других нет... И было... противно...

Лодька решился еще на вопрос:

— А сейчас?

— Не знаю, — сказал Вовка Неверов. И вильнул рулем, потому что мост не спеша переходил упитанный серый кот. Хорошо хоть, что не черный...

Глава 3. Осколки