Последнее сражение. Воспоминания немецкого летчика-истребителя. 1943-1945 - Хенн Петер - Страница 40

Старик сделал паузу. Зиги и я переглянулись.

– Еще одно, – продолжил он. – Приказ запрещает быть добровольцами командирам групп и эскадрилий. Они часть общей структуры и необходимы на своем месте. Далее в циркуляре говорится, что добровольцами позволят стать только тем, кто потерял свою семью в результате бомбежек.

Я стиснул зубы.

«Прелестный способ преодолеть наши трудности, – подумал я. Просто таранить их. И все потому, что наше оружие неэффективно и наши истребители бесполезно расходуют свой боекомплект в дуэли с эскадрильями «Крепостей». Американцы – не дураки, они установили на крыльях своих четырехмоторных самолетов дымовые сигнальные ракеты. Как только мы стреляем в них, они заставляют нас думать, что они горят. Зная, что истребители должны экономить боекомплект, они рассчитывают, что мы прекратим преследование, как только решим, что подбили их. Бомбардировщик летит, оставляя за собой шлейф черного дыма, но четверть часа спустя ракета выгорает, и он спокойно продолжает свой путь, в то время как истребитель должен атаковать снова, и так далее. И теперь они[147] предлагают нам совершить самоубийство. Сделать харакири».

Зиги продолжал пристально разглядывать стену. Вальтер опустил голову, Гюнтер молчал. Все мы думали: «Это начало конца».

– Имеются ли добровольцы? – спросил Старик.

«Обдумай это, Хенн, – сказал я сам себе. – Обдумай это. Дополнительная плата, вино, табак, и кто знает, не могли бы найтись среди женского персонала люфтваффе… Dulce et decorum est pro patria mori»[148].

– Ну, парни. Есть добровольцы?

Стояла гробовая тишина. Вы могли бы услышать, как падает пылинка.

Полная, слегка враждебная тишина. Мы все сидели сжав губы и опустив головы. Я вспомнил столкновение, которое видел над Нойбибергом, когда Me-109 во время учебной атаки врезался в «Хейнкель-111». А теперь нам предлагали повторить это. Уже специально. Когда магазины и пулеметные ленты опустеют, вы должны будете нацелить свой собственный самолет и приближаться к бомбардировщику сзади все ближе и ближе, в то время как его хвостовой бортстрелок будет держать вас в прицеле и расстреливать. Не имея никакой другой защиты, кроме ветрового бронестекла и двигателя, вы должны приближаться на двадцать, десять, пять метров, с широко открытыми глазами и крепко сжимая ручку управления, под огнем сотен спаренных пулеметов соединения «Крепостей». А затем таранить ближайший самолет. Другими словами, у вас 90 шансов из 100 на то, чтобы погибнуть. И в довершение всего этого, именно те, кто потеряли свои семьи в ходе бомбежек, особенно поощрялись для выполнения этих воздушных таранов.

Командир группы нарушил тишину и, понизив голос, сказал:

– У вас есть двадцать четыре часа, чтобы обдумать это. Завтра в восемь часов вечера я буду ждать в своей канцелярии двух добровольцев.

Немного позднее Зиги и я сидели в нашей комнате, ощущая крайнее волнение. Внезапно он выпалил:

– Хенн, ты пойдешь добровольцем?

– Я не знаю. То, что они просят от нас, повлечет за собой ужасные человеческие и материальные потери. Кто-нибудь это понимает? Ты действительно думаешь, что если мы все бросимся на союзнические бомбардировщики и люфтваффе начнут сбивать «Крепости», то это остановит их налеты? Узнать ответ на этот вопрос легко. На каждый немецкий самолет противник имеет десять. Немец таранит бомбардировщик, и что происходит? На следующий день того могут заменить девять других. Этого достаточно, чтобы мы были полностью уничтожены. Скажи мне, какой прок в подобной жертве?

– В подобных случаях, Хенн, нельзя задавать вопросы или стремиться узнать причины, отчего и почему. Ты вступаешь в бой не раздумывая и входишь в историю.

– Замолчи. Мы живем в двадцатом столетии или нет? Только избавь меня от идеи, что твое имя сохранится для потомков. Никто не будет иметь даже самого маленького интереса к нам. Никто – ты понимаешь это? Будет ли тебе какой-нибудь прок от того, что твое имя будет написано на металлической мемориальной доске: «Здесь лежит Зиги – воздушный герой»? Какую пользу от этого получат твои родители или девушка, которая два раза в неделю пишет тебе на розовой бумаге? Или немецкий народ? Особенно если завтра пропорция будет не десять к одному, а лишь девять к одному.

– Что бы то ни было, японцы…

– Но они – азиаты, а ты – европеец. Я нахожу абсолютно абсурдным, что в Германии обращаются за помощью к подобному средству вместо того, чтобы создать что-нибудь способное решить эту проблему. Почему они не пошевелят своими мозгами? Вообрази большой конкурс на тему: «Как уничтожить большое соединение четырехмоторных бомбардировщиков».

– Возможно, их изобретения все еще не готовы. Старик уже говорил, что мы должны выиграть время и продержаться.

– И который фактически говорит: «Идите и сделайте это вместо меня, у меня есть надежный способ – сто процентов гарантии». Нет. Я тоже дорожу своей шкурой.

– Так что, ты не идешь добровольцем?

– Я не знаю.

– Я тоже, – пробормотал Зиги.

На следующий день в канцелярию командира группы вошли два человека: один – молодой, двадцатилетний лейтенант, другой – женатый фельдфебель около сорока лет. Они уехали в Германию.

– Мы никогда не увидим их снова, – сказал я Зиги.

Глава 17. Третья катастрофа

Несколькими неделями позже я с остатками своей эскадрильи приземлился на аэродроме Таксерул, около Плоешти. Большая часть группы осталась в Нише.

Моя машина вернулась после капитального ремонта с новым двигателем, механик удовлетворенно потирал руки.

– Теперь я имею форсированный двигатель, герр лейтенант, которого никогда прежде не было. Он работает так ровно, словно он шарикоподшипник. Он урчит, как швейная машинка. Никакой утечки масла, ни малейших подтеканий охлаждающей жидкости, и магнето также первоклассное. Вы сможете выжать максимум из своих 1500 лошадиных сил. Если вы дадите ему максимальные обороты, то должны развить по крайней мере 565 километров в час. Я гарантирую это.

– Хорошо. Посмотрим. Ты действительно думаешь, что я смогу развить эту скорость?

– Я не думаю – я знаю.

Спустя десять минут нам приказали взлетать. Незамедлительные действия.

– Ну смотри у меня, Франц, не подведи. Я собираюсь попытаться достигнуть 565 километров в час.

– Удачи, герр лейтенант.

Я взлетел с тремя машинами. Мы должны были присоединиться к остальной части группы над Турну-Северином, около Железных Ворот[149]. Американцы снова собрали свои «горшки» и появились с тысячей самолетов.

Я летел на бреющем. Метеоролог объявил, что нижняя кромка облачности находится здесь на 370 метрах, затем после Крайовы поднимается. Наше звено неслось в 45 метрах над землей. Я во главе и три унтер-офицера сзади. Мы летели над долинами, тянувшимися с запада на восток. Минут через двадцать полета курсом 275 градусов немного севернее Крайовы справа от себя я увидел деревню, расположенную по обеим сторонам дороги. Частично она была построена на насыпи, возвышавшейся над рекой. Слева был лес, низменные луга с подлеском, группами вязов, а дальше в 500 метрах справа от долины крутой склон, по которому вился серпантин дороги. Это было место, где меня поджидала моя судьба.

Я увидел перед собой яркую желтую вспышку, посыпались искры, я ощутил удар, а затем инстинктивно сбросил подвесной топливный бак и дернул на себя ручку управления. Самолет, освободившись от нагрузки, подпрыгнул и мягко заскользил вправо, в направлении деревенских садов. Я смотрел, как ко мне стремительно приближается побеленная крыша дома.

Цвета – только пляшущие цвета – красный, серый, зеленый, кольцами, кругами и волнообразные. Никакой боли, никаких ощущений, мой мозг был чист. Ничего. Отдых… Покой… Сон…

Внезапно серый цвет начал доминировать. Сначала бледный, он становился все гуще, пока не стал темным. Серый цвет опускался по спирали, неосязаемый, как туман, неуловимый, как дымка. Огромный диск спланировал и замер. Серый цвет был неподвижным, словно прибитым к месту, без движения, без толчков. Это могли быть море, слой облаков, проносившихся ниже крыльев самолета. Огромный парус, растянутый от одного края горизонта до другого. Я не чувствовал ничего. Я не слышал ничего. Ни звука. Неземное спокойствие. Я плавал в сером цвете, не видя ничего… купание в сером океане. Это был единственный цвет теперь, когда диск перестал вращаться.