Соблазненная - Хенли Вирджиния - Страница 89

Антония, не произнеся ни слова, ошеломленно глядела на него. Как просто! Господи, почему она до этого не додумалась?

— Я освобождаю тебя от своего бесцеремонного присутствия. Лондонские хозяйки дома ждут возвращения моих ненасытных мужских прелестей. — Серебристый шрам растянулся в издевательской улыбке. Сэвидж помахал всесильной рукой. — Прошу пользоваться гостеприимством Блэкуотерского замка сколько душе угодно. А мне еще предстоит заняться контрабандой во Франции, — довольно правдиво сообщил он.

Глава 34

К вечеру Адам Сэвидж добрался до Дангарвана и взял билет на идущий в Англию корабль. Как ни старался он выбросить из головы Антонию с ее нелепыми выходками, ему это не удавалось. Он вновь и вновь вспоминал каждую мысль, каждое слово с того момента, когда увидел ее спящей в гамаке и когда окончательно понял, что Тони Лэмб — не изнеженный, как женщина, юнец, а настоящая женщина.

Открытие ошеломило его, однако какая-то мысль подспудно не давала ему покоя, но он никак не мог ухватить ее. Только ему начинало казаться, что он вот-вот ее поймает, как она ускользала.

Пересекая Ирландское море, он оживлял в памяти случаи, когда был преисполнен решимости сделать из Тони мужчину. Тяжело вздыхал, вспоминая, как привозил ее домой мертвецки пьяной, передавая в руки мистера Бэрке. Отчетливо помнил, как в конюшне Эденвуда дал ей в руки лопату и смотрел, как она убирает навоз. Его вдруг разобрал смех. Отважная женщина, потому что, черт побери, вычистила по меньшей мере полдюжины стойл.

Он покраснел, вспомнив, как велел Тони забраться в свою постель и потом умышленно дал понять французскому чиновнику, что они гомосексуалисты. Гнев Тони красноречиво свидетельствовал о том, что она поняла омерзительный смысл разыгранной сцены, тем не менее осталась и ухаживала за ним всю трудную ночь.

Черт возьми, неудивительно, что она с таким вкусом обставила дом и выбрала для импорта-экспорта дамские платья и парики — в этих вещах она разбиралась что надо. Как же, скажите на милость, до него ни разу не дошло, что Тони — женщина? К тому же очень красивая и привлекательная.

Адам тотчас оборвал такие опасные мысли. Он ее опекун, она его подопечная, и к тому же самая несносная, способная вывести кого угодно из себя особа. Но что-то в ней вызывало другие, неуловимые воспоминания и чувства. Что же такое вертелось в памяти?

Он докопается до истины в связи с проклятым делом Бернарда Лэмба. Если Антонии угрожает опасность, то он мигом оградит ее от двоюродного братца. Сэвидж прогулялся по палубе, избегая команды и пассажиров, потом, опершись на борт, постоял на носу, чтобы проветриться. Он определенно был не прав в одном. Мужчины будут добиваться ее руки. Красивая женщина, к тому же такая пылкая и страстная, была редкостью. Ее мать, Ева, бледнела в сравнении с ней. Эти задумчивые зеленые глаза, которые в считанные секунды вспыхивали изумрудами, эти длинные стройные ноги… нет, не может быть! Анн! Анн Лэмбет! Не нашлось никаких следов, потому что Анн Лэмбет — это Антония Лэмб!

Эта мысль была невыносима ему. Его внезапно охватила ярость. Еще сильнее, чем при открытии, что Тони — женщина. Хитрая сучка! Эта мысль шокировала его. Господи, да он же помолвлен с ее матерью! Он был опекуном Антонии. По всей вероятности она должна стать его дочерью. Это же равносильно кровосмешению! Опекун, спящий с подопечной, — это же попрание любого кодекса чести, пренебрежение всеми нормами нравственности. Его гнев не знал границ. Его охватила слепая ярость. Он решительно направился к стоявшему за штурвалом капитану.

— Мне нужно немедленно вернуться в Ирландию!

Капитан посмотрел на него как на сумасшедшего:

— Не могу же я разворачивать корабль посреди Ирландского моря!

— Почему бы и нет? — твердо заметил Сэвидж.

— Мы идем по расписанию. Сейчас полночь. На борту другие пассажиры. Они потребуют назад свои деньги.

— Я покрою все убытки, связанные с возвращением корабля в Дангарванскую гавань.

Капитан оценивающе оглядел его, и в считанные минуты они пришли к обоюдному соглашению.

Когда Сэвидж пустился в обратный двенадцатимильный путь до Блэкуотера, в небе разгоралась заря. «Небо красно поутру, моряку не по нутру», — произнес он про себя, зная, что предстоит жестокий шторм.

Блэкуотер только просыпался. Кричали петухи, мычала скотина. На буйной зеленой траве бриллиантами переливались капли росы, каждая паутинка была увешана драгоценными камнями.

В парадном зале до него донесся восхитительный запах ветчины и свежеиспеченного хлеба. Поднявшись наверх, он вошел в просторную спальню с двуспальной кроватью и поставил на пол дорожную сумку. Подошел к окну, и у него захватило дух, когда увидел, что находится в крыле, расположенном на краю скалы. Комната его вполне устраивала. Массивная дубовая кровать с пологом на четырех столбиках, сложенный из местных камней камин. Комната висела между небом и землей. Из окон было страшно смотреть.

Глянув в зеркало, Сэвидж увидел, что его небритая, нечесаная наружность была еще страшнее. «Хорошо, — подумал он, — сегодня она не посмеет ослушаться меня. Она не подозревает, что я вернулся. Нападение будет внезапным», — с мрачным удовлетворением размышлял он. Но в конечном счете самолюбие не позволило ему явиться перед своей золотой богиней в таком неопрятном виде. Прежде чем спуститься, Сэвидж побрился и переоделся.

Мистер Бэрке страшно удивился, увидев Адама Сэ-виджа. Он слышал, как вечером, после того как рассерженный Сэвидж покинул замок, Антония плакала, и собирался утром послать ей завтрак в постель, чтобы она немного успокоилась. Теперь, как он понял, эта затея отпадает. Сэвидж явно ждал, когда она спустится вниз. Он вернулся, чтобы начать второй раунд.

Сэвидж сдерживал себя, но внутри тлели угольки, готовые вспыхнуть с каждым новым ударом часов.

Когда Антония спустилась в зал, на ней было кремовое муслиновое платье, в шелковистые черные локоны вплетены кремовые розы. Она была воплощением невинности, незащищенности и доброты. У него сладко екнуло сердце. Но потом крутой нрав взял верх. С угрожающим видом он приблизился к ней.

— Должно быть, я самый большой слепец, если не узнал твоих кошачьих глаз.

— Знать свои недостатки — бесценный дар, — мягко заметила она. В ее словах, хотя и сказанных невинным тоном, звучала насмешка.

— Ты хотя бы представляешь все неблагоразумие своего поведения? — Он будто щелкал кнутом. — Я твой опекун. Понимаешь ли ты, что всякая близость между нами абсолютно недопустима?

— Недопустима, — покорно согласилась она. Он был взбешен.

— Твой поступок возмутителен! — гремел его голос.

— Возмутителен, — покорно согласилась она.

— Я в ответе за твою нравственность, — ревел он. — То, во что ты заманила меня, совершенно непозволительно!

— Непозволительно, — грустно прошептала она.

— Перестань. Ты ведешь себя как распущенная куртизанка!

— Картинки, которые вы показали мне в «Кама сутре», многому меня научили, — обольстительно улыбнулась она.

— Боже милостивый, осталась ли у тебя хоть капля стыда?

— Вы учили меня, что, когда мужчина и женщина делят постель, для стыда нет места.

— Тебе только семнадцать лет! — воскликнул он.

— В Венеции это не имело значения.

— Нет, черт возьми, имело значение. Почему же, по-твоему, я не овладел тобою? Не лишил тебя девственности?

— Вы сказали, что это подарок моему любовнику, — обольстительно прошептала она.

Он схватил ее за плечи и встряхнул, стараясь привести в чувство. Лицо потемнело от гнева. Он грубо тряс ее, так что у нее стучали зубы, но, когда он перестал, она прильнула к нему и заглянула в его светло-голубые глаза.

— Мы еще не завершили наши дела, Адам. Теперь он, разумеется, испытывал не только гнев, но и вожделение. Непреодолимое сочетание. Он отпрянул. Она, по существу, стремилась обольстить его, когда он и без того был готов повалить ее на мягкий ковер, раздвинуть ноги и утонуть в ней.