Кто стучится в дверь - Чехонадская Светлана - Страница 25

– Да ты что? И что в этом письме?

– Вот, я переписал… – свободной рукой он достал из бардачка записную книжку. – На букве «А».

– Почему на «А»? Фатеев на букву «Ф»…

– Да на черта мне этот Фатеев! Это же только тебе интересно… Любимая!

«Любимая» прозвучало как «ненормальная». После работы Левицкий не всегда успевал сменить тон с начальственного на повседневный. Ну, если у Анюты выдавался тяжелый день, она тоже могла заговорить с ним, как с капризным клиентом. «Я у вас, девушка, ничего не покупаю!» – напоминал ей Левицкий в таких случаях.

Анюта открыла записную книжку. Вся буква «А» оказалась исписанной. Почерк у «любимого» («ненормального»?) был размашистый.

– «Смерть за смерть! – прочитала Анюта вслух и поморщилась: прямо чистосердечное признание, а не письмо… – Ирина умерла от лейкемии. Ее убили радиоактивным излучателем. Те, кто сделали это, уверены, что останутся безнаказанными. Но кара Божья настигнет их! Среди тех, кто страдал, потеряв своих близких, найдется хотя бы один человек, согласный мстить! Он это сделает в любом случае! Никакой жалости, никакой помощи – только гробовое молчание!»… Ишь ты… По крайней мере, здесь больше ясности, чем во втором варианте.

– Наверное, он посчитал, что по такому письму будет легко на него выйти…

– А это он писал?

– Эти копии тоже не написаны, а распечатаны. И на том же принтере.

– На каком из двух?

– На котором были распечатаны конверты.

– Здесь не говорится про «Змею».

– Верно. Про «Змею», видимо, знали некоторые жители Троицка и, конечно, сами убийцы Кардаша. Решив сделать письмо менее очевидным, Фатеев наполнил его намеками. Причем, намеками, понятными только участникам той истории.

– Но Александров все-таки понял не все…

– Фатеев больной человек, Анюта. Ты бы видела, как он себя ведет!

– Но зачем он распечатал еще четыре копии второго варианта? Зачем их отправил? Чтобы было еще менее очевидно?.. Ты-то как считаешь? – Анюта настойчиво подергала Левицкого за рукав. Он тряхнул головой: сам не заметил, как задумался.

– Как считаю? Вначале он действительно собирался отправить два письма: Александрову и Катаеву. Первым наметил депутата, точнее, его жену: «Получи удар по самому больному». Сам-то он получил именно такой удар! В этом письме он заодно поинтересовался, каким образом секретное оружие – «Змея» – выползло с предприятия. Ведь вынести его и использовать мог только тот, у кого оставались на предприятии связи. Очевидно, после этого первого шага он узнал, что Катаев при смерти – то есть уже наказан. Убийство стало необязательным. Однако он не смог удержаться от искушения напомнить Катаеву, что есть и Божий суд. Гораздо больше его интересовал Александров – заказчик. Поэтому он попытался убить и его. Придумывая свои письма, Фатеев вдруг понял, что на него после убийства жены Александрова могут легко выйти. И решил замаскироваться. Послал копии еще и первым попавшимся, взятым из телефонной базы… Имитировал сумасшедшего. Или террориста. Он ведь так уже делал: хотел взорвать Катаева, а потом заявил, что помогал кавказцам. Терроризм для него – проверенная легенда. Отсюда и мышьяк…

– Значит, все-таки прятал среди ненастоящих писем два настоящих? Как у Честертона? – ехидно уточнила Анюта.

– Приятно положить мужчину на лопатки?

– Да, – согласилась она.

– Если бы один из получателей писем – художник Ледовских – не был случайно убит какими-то отморозками, забравшимися к нему в дом, дело было бы раскрыто еще быстрее… Слушай, воскресенье, а столько машин на кольце! Вот дурдом!

– Мне кажется странным только одно… – она помолчала, думая, как правильно сформулировать. – Судя по описаниям, этот Фатеев чуть ли не бомж. А отправитель писем производит впечатление такого… технически подкованного преступника. Находит фамилии хозяев квартир по телефонной базе, то есть по компьютеру. Печатает письмо на принтере. Даже конверт распечатан! Это ведь сложно, знаешь? Что называется, для продвинутых пользователей. К тому же были задействованы два принтера! Для бомжа из Троицка – это слишком.

– Да я тоже об этом думал, – не очень охотно отозвался Левицкий. – Не было ли у него все-таки сообщника? Кого-то из родственников Кардаша? Они ведь все богатые люди. Может, его натравливали? Ну, мы на следствие никак не влияем… Анюта, я тебя сейчас довезу, а сам поеду на торжественное собрание. Что же касается вечера…

– Что же касается вечера, то ты ведь теперь переходишь в нелегалы? Как настоящий представитель своего ведомства!

– Это обидно, я понимаю… Но я всего лишь предлагаю подождать. Я тебя никогда не обманывал! Никогда!

Еще никогда! – сказала она то, что и должна была сказать мудрая тридцатилетняя женщина, решившаяся на открытие собственного бизнеса.

Катаев скончался вечером двадцать девятого. Он не дожил до весны пять часов и умер в тот странный день, который часто весело вспоминают, когда речь идет о днях рождения. Редко кому приходит в голову, что в последний день високосной зимы кто-то может не только родиться, но и умереть, и годовщина его смерти, получается, наступит только через четыре года.

Февральская весна между тем закончилась, и наступил совершенно зимний март. Завьюжило, сковало льдом дороги: пока машина Ольги Катаевой доехала до больницы, им попалось не меньше десяти аварий.

Друзья Виталия уже стояли в холле. Похожие на него еще не заболевшего, крепкие, немногословные, они стояли кучкой и, было слышно, обсуждали свои дела. Увидев ее, смущенно смолкли, как-то без слов распределили роли, и вот уже главный, коротышка, делегирован к ней навстречу: протягивает руки, чтобы обнять. «Оленька! Ты не беспокойся! Мы все организуем, все уладим! Виталий нам был братом, ты наша сестра!»

– А она еще ничего, – задумчиво оценил один из оставшихся в группе. – Красивая женщина…

– Старая, – пренебрежительно отозвался другой. – Расползлась уже… Раньше она, и правда, вся из себя была…

– Дурак ты… Ничего не понимаешь… А богатая?

– Нет, – покачал головой третий. – Дела у него не очень хорошо шли. Трудно бабе придется.

– Хорошо…

– Хочешь подобрать?

– Посмотрим…

Ольга Катаева заломила бровь, запрокинула голову – и теперь действительно стала невероятно красива. Мужской интерес она чувствовала за километр – как акула. Все в ней менялось, подбиралось, и это был единственный ее талант, зато талант несомненный. «Нет, я не пропаду» – подумала она, дыша в лысину обнявшего ее коротышки.

…Другая московская дамочка, Анюта, в это время тоже думала о перспективах своей женской судьбы. Она тоже была уверена, что не пропадет, но в сердце ее с прошлой недели сидела заноза. Теперь, когда перспектива отбить женатого мужчину стала реальной как никогда, Анюта вдруг осознала, что является верующим человеком. И что проблема греха заботит ее настолько, что необходим совет.

Собственно, от лопнувшего как мыльный пузырь дела о письмах у нее осталось одно утешение: этот священник-физик, который как раз и предлагал ей обращаться по правильному поводу.

В общем, первого марта Анюта поехала в Клязьму. Теперь она сама была за рулем, и дорога заняла в три раза больше времени. Вроде бы выехала утром, а добралась лишь к трем.

За теплые дни февраля сугробы подтаяли, почернели, теперь вся эта хлябь замерзла, а открывшаяся земля была стянута ледяной коркой. Казалось, что стоит ноябрь: злой, голый месяц. Его Анюта ненавидела.

Возле церкви было так скользко, что она чуть не врезалась в забор соседнего дома. Бушевавшая за ним собака от испуга замолкла.

В церковном дворе было пусто. Холод прогнал всех, даже нищих. Ледяная поземка завивалась вдоль стен, вокруг строительных лесов. Мороз пробирал насквозь.

Анюта прошла внутрь, отогрелась слегка в душистом и немного тоскливом тепле, осмотрела суровые закопченные лики на сводах, пошла искать священника в пристройке.

Он сидел в своем кабинете с компьютером, разговаривал по телефону. Анюте показалось, что он обрадовался, увидев ее.