Иметь и не иметь - Хемингуэй Эрнест Миллер - Страница 23

– Оставь его в покое, – сказал второй. – Убьешь его, когда мы приедем.

– Он сбросил автомат за борт, – сказал Роберто.

– Деньги у нас. Зачем тебе теперь автомат? На Кубе пулеметов сколько хочешь.

– Увидишь, мы пожалеем, если не убьем его сейчас, увидишь. Дай револьвер.

– А, да ну тебя. Ты пьян. Ты всегда как напьешься, так ищешь, кого бы убить.

– Вы лучше выпейте еще, – сказал Гарри, глядя поверх серой зыби Гольфстрима туда, где круглое красное солнце уже касалось воды. – Вот смотрите. Когда оно совсем спрячется, вода станет ярко-зеленая.

– К черту, – сказал широколицый кубинец. – Думаешь, тебе это так пройдет?

– Я вам другой автомат куплю, – сказал Гарри. – На Кубе такой стоит всего сорок пять долларов. Успокойтесь. Вам теперь нечего бояться. Теперь никакой самолет не полетит за нами.

– Я тебя все равно убью, – сказал Роберто, оглядывая его. – Ты это сделал нарочно. Ты для того и заставил меня поднимать тело.

– Вам нельзя убить меня, – сказал Гарри. – Кто вас довезет до Кубы?

– Надо было тебя давно уже убить.

– Успокойтесь, – сказал Гарри. – Я пойду взгляну на моторы.

Он поднял люк, спустился вниз, подвинтил масленки и тронул рукой приклад «томпсона». Еще рано, подумал он. Да, еще рано. Черт, это удачно вышло. Элберту ведь все равно, раз он умер. Не придется его старухе тратиться на похороны. Сволочная морда! Сволочная разбойничья морда! Черт, как бы я хотел прихлопнуть его сейчас. Но лучше подождать.

Он встал, вылез наверх и опустил люк.

– Ну как дела? – спросил он Роберто. Он положил руку на его жирное плечо. Широколицый кубинец посмотрел на него и ничего не сказал.

– Видели, как вода позеленела? – спросил Гарри.

– Ну тебя к черту, – сказал Роберто. Он был пьян, но он был подозрителен и, как животное, чуял что-то неладное.

– Пустите меня к штурвалу, – сказал Гарри юноше. – Как вас зовут?

– Зовите меня Эмилио, – сказал юноша.

– Идите вниз, там найдете кой-чего поесть, – сказал Гарри. – Там есть хлеб и консервы. Можете сварить кофе, если хотите.

– Я не хочу кофе.

– Я сам потом сварю, – сказал Гарри. Он сидел у штурвала при свете нактоузного огня, без труда держа взятый курс в спокойном безбурном море, глядя, как ночь спускается над водою. Бортовых огней он не зажигал.

Славная сегодня ночь для переправы, думал он, славная ночь. Как только станет совсем темно, я должен взять восточнее. Если я этого не сделаю, через час мы увидим вечернее зарево над Гаваной. Самое большее, через два. Как только этот сукин сын увидит зарево, ему опять захочется убить меня. Это мне повезло, что удалось избавиться от автомата. Еще как повезло! Интересно, что там Мария приготовила на ужин. Ох, и тревожится она, должно быть. Так, должно быть, тревожится, что ей не до еды. Интересно, сколько денег награбили эти молодцы? Чудно, что они даже не пересчитали. Хорош способ добывать деньги на революцию. Ну и народ все-таки эти кубинцы. А Роберто просто мерзавец. Я его прикончу сегодня. Что бы там ни было дальше, а его я прикончу. Хоть бедняге Элберту этим не поможешь. Не очень приятно мне было спускать его на дно. Не знаю, как я додумался до этого.

Он зажег папиросу и курил в темноте. Все идет хорошо, думал он. Все идет лучше, чем я ожидал. А парнишка в самом деле славный. Хорошо, если б те двое лежали на одной стороне. Хорошо, если б как-нибудь можно было согнать всех в одно место. Что ж, нужно постараться сделать все как можно умнее. Чем спокойнее они пока будут, тем лучше. Чем глаже все сойдет, тем лучше.

– Хотите сандвич? – спросил юноша.

– Спасибо, – сказал Гарри. – Вы лучше дайте своему товарищу.

– Он пьет. Он есть не станет, – сказал юноша.

– А другие как?

– Их укачало, – сказал юноша.

– Сегодня хорошая ночь для переправы, – сказал Гарри. Он видел, что юноша не смотрит на компас, и продолжал отклоняться к востоку.

– Все было бы хорошо, – сказал мальчик, – если б не ваш помощник.

– Он был хороший парень, – сказал Гарри. – А что, в банке кто-нибудь пострадал?

– Адвокат. Как его фамилия – Симмонс.

– Убит?

– Кажется.

Так, подумал Гарри. Мистер Краснобай. А чего, черт дери, он мог ждать? Как он мог думать, что до него не дойдет? Вот что получается, когда берутся не за свое дело. Вот что получается, когда хотят перехитрить всех. Мистер Краснобай. Прощайте, мистер Краснобай.

– Как это вышло, что его убили?

– Наверно, вы и сами догадываетесь, – сказал юноша. – Тут совсем не то, что с вашим помощником. Мне очень тяжело думать об этом. Он ведь ничего дурного не замышлял. Просто на данном этапе революции иначе нельзя было.

– Человек он, кажется, был неплохой, – сказал Гарри и тут же подумал: послушать только, что произносит мой язык. Черт возьми, язык может произнести все что угодно. Но важно мне заручиться расположением этого паренька, на случай если...

– А какую такую революцию вы сейчас готовите? – спросил он вслух.

– Мы – единственная настоящая революционная партия, – сказал юноша. – Мы хотим покончить со всеми прежними политическими руководителями, с американским империализмом, который нас душит, с тиранией военщины. Мы хотим начать все сызнова и дать каждому человеку свой шанс в жизни. Мы хотим, чтобы guajiros, то есть крестьяне, перестали быть рабами и чтобы крупные сахарные плантации были поделены между теми, кто работает на них. Но мы – не коммунисты.

Гарри поднял на него глаза от компаса.

– И как вы этого думаете добиться? – спросил он.

– А вот мы сейчас добываем деньги, нужные для борьбы, – сказал юноша. – Ради этого приходится пользоваться такими методами, которыми мы потом никогда пользоваться не будем. И прибегать к помощи таких людей, к которым мы потом не станем обращаться. Но цель оправдывает средства. В царской России тоже приходилось так поступать.

Он радикал, подумал Гарри. Вот он кто: радикал.

– Что ж, программа у вас хорошая, – сказал он вслух. – Если все это для того, чтобы помочь рабочему человеку. Я сам сколько раз участвовал в забастовках в прежние времена, когда еще у нас на Ки-Уэст были сигарные фабрики. Я бы вам с радостью помог, если бы раньше знал, кто вы такие.

– Нам многие хотели бы помочь, – сказал юноша. – Но при том, как сейчас обстоит дело с движением, мы не можем доверять людям. Нынешний этап вызван необходимостью, но я об этом очень жалею. Я ненавижу террор. И мне очень не по душе вот такие методы добывания денег. Да только выбирать не приходится. Вы не представляете, как тяжело сейчас на Кубе.

– Я знаю, что там тяжело.

– Нет, нет, вы не можете знать, насколько там тяжело. Там царит кровавая тирания, и нет такой глухой деревушки, которая не испытывала бы гнет этой тирании. Три человека не смеют сойтись вместе на улице. У Кубы нет внешних врагов, и ей не нужна армия, но тем не менее она содержит двадцатипятитысячную армию, и вся эта военщина, начиная от капралов и выше, сосет кровь из страны. Даже каждый рядовой и тот думает только о том, как бы набить карман. А кроме того, есть еще военный резерв, в котором состоят все жулики, бандиты и осведомители, оставшиеся от режима Мачадо, и чем погнушается армия, то подбирают они. Пока мы не избавимся от армии, ничего хорошего не может быть. Прежде нами правили дубинки. А теперь нами правят винтовки, револьверы, пулеметы и штыки.

– Да, плохо ваше дело, – сказал Гарри, слегка поворачивая штурвал, чтобы лодка отклонялась к востоку.

– Так плохо, что вы и вообразить себе не можете, – сказал юноша. – Я люблю мою бедную родину, и я на все, на все готов, чтобы освободить ее от тирании, которая там процветает. То, что я делаю сейчас, мне глубоко противно. Но даже если б оно мне было в тысячу раз противнее, я бы все равно делал это.

Выпить бы сейчас, думал Гарри. Какое мне дело до его революции. Плевать я хотел на его революцию. Чтобы помочь рабочему человеку, он грабит банк и убивает того, кто ему в этом помог, а потом еще и злополучного горемыку Элберта, который никому ничего не сделал дурного. Ведь это же рабочего человека он убил. Такая мысль ему и в голову не приходит. Да к тому же семейного. Кубой правят кубинцы. Они там все друг друга предать и продать готовы. Вот и получают по заслугам. К черту все эти их революции. Я знаю одно: мне нужно прокормить свою семью, и я не могу ее прокормить. А он мне тут про революцию рассказывает. К черту его революцию.