О зверьках и зверюшах - Лукьянова Ирина - Страница 20

Всякий зверек считает своим долгом в компании товарищей рассказывать о том, как мало он боится зверцов и как полезны столкновения с Жестоким Миром для малолетних зверьков, закаляющих характер. На самом деле, если какого-нибудь глупого зверька случайно и занесет на северо-северо-восток и при этом ему посчастливится не попасть в лапы зверцов, а издали понаблюдать за их кровавыми пиршествами, — только клочья мяса летят да кости хрустят, — то уж хвастовству такого счастливца не будет предела: и всякие-то переделки он прошел, и во всех-то котлах варился, и вообще он самый бывалый. Перед зверюшами такие зверьки особенно любят распускать хвост:

— Ты, глупая девчонка, что ты в жизни видела? Как можешь рассуждать о добре и зле, когда с Жестоким Миром не сталкивалась? Вот я… я такое повидал… — И зверек принимается с важностью сопеть, словно не находя слов для описания своих страданий. На деле он просто не может придумать ничего достаточно ужасного и потому отделывается фигурой умолчания.

— Ахти, — робко и уважительно говорит зверюша, боясь лишними вопросами разбередить в зверьке ужасные воспоминания.

— Да, да, — продолжает воодушевленный зверек, — всякое видел, много пережил… Ты бы небось со страху умерла, такое-то видючи…

— Ой, ой! — пищит зверюша. — Конечно, конечно! Какой ты храбрый!

— Что есть, того не отнять, — снисходительно принимает зверек ее похвалу. — Умеем, умеем поставить на место, ежели кто забудется. Нас трогать — себе дороже! — словно и не он два часа назад со всех лап бежал по ямкам, по кочкам от случайно унюхавшего его зверца.

Иногда зверькам кажется, что зверюши о чем-то догадываются. Но они так восхищенно смотрят на зверьков своими большими глазками, так трогательно всплескивают пушистыми лапками, что зверьки гонят от себя эту мысль и плетут, что хотят.

Разумеется, если зверцы раз в сто лет и надумают напасть на зверюшливый городок, чтобы утащить пару зверюш пожирнее да потрудолюбивее, зверьки тут же хватают кастрюльки, сковородки, жестяные кружки и прочие громкие предметы и шумной толпой бегут защищать девчонок. Шуму они при этом производят столько, что испуганные зверцы дают деру еще до столкновения. По счастью, зверцы никогда не ходят больше чем по двое: большему количеству зверцов никогда между собой не договориться. Если их больше трех, они тут же начинают решать, кто главный, постоянно ссорятся между собой и вообще не годятся для коллективных действий. Так что похищать зверюш им не удается никогда — остается заманивать вышеупомянутой хитростью или обходиться мелкой живностью.

Итак, Антошку сносило все дальше и дальше на северо-северо-восток, и он был вовсе не так глуп, чтобы не понять, чем это чревато.

Поскольку познания всякого зверька, как уже было замечено, отрывочны и бессистемны, Антошка знал, конечно, что гелий в шарах рано или поздно остынет (что на больших высотах холодно, он вполне убедился), что часть шаров полопается и потому через несколько часов он так или иначе приземлится, если только не разожмет лап раньше. Летя над окраиной зверюшливого города, он начал было подтягивать шарики к себе с намерением проткнуть половину, снизиться и спрыгнуть: как ни противны были ему временами зверюшливые взгляды, однако в сравнении с Жестоким Миром зеленый Преображенск представлялся почти раем. В эти минуты Антошка даже не думал о том, что зверюши его засмеют. Но лапы у него уже здорово затекли, а шарики туго натягивали нити и рвались вверх: зверек попал в восходящий поток. Одно время он совсем было спустился и мог бы уцепиться задними лапами за липу… но только беспомощно поболтал тапочками в воздухе — а потом время было уже безнадежно упущено. Вот и уютный Преображенск скрылся вдали, и под нижними лапами зверька потянулись Бесплодные Земли, а за ними — отвратительный темный лес, в котором даже сверху не было ничего романтического.

На грязной опушке, среди мусора и отбросов, дрались выброшенные зверки. Они пихали друг друга длинными острыми носами и голенастыми задними лапами, выкрикивая при этом такие слова и в таких сочетаниях, от которых не то что пушистая зверюша, но и самый зверьковствующий зверек сделались бы малиновыми. «Господи, только бы не заметили!» — взмолился про себя зверек и загадал, что если он, пролетая над свалкой истории, успеет сосчитать до пятнадцати (столько лет ему должно было исполниться осенью), то его так и не заметят, но не дошел он и до десяти, как две зверки, отвратительно хихикая, принялись задирать головы и показывать на него пальцами.

— Вон мешок полетел! — кричала одна, попутно уточняя, чего именно мешок.

— Давай к нам сюда! Давно свежатинки не жрали!

— Ишь разжирел! А где он шары-то взял?

— А это он надул… — и зверки загнули такую гадость, что зверек зажмурился от стыда. Если бы он мог зажмурить уши, он немедленно сделал бы это, но шевелить ушами умел лишь в очень небольших пределах, а зажать их не мог, ибо жизнью все еще дорожил.

Пролетев над зловонной свалкой истории, зверек заметно снизился: вечерело, холодало, и гелий в шарах остывал с каждой минутой. Теперь гроздь с несчастным воздухоплавателем снижалась очень быстро. Наконец толстая еловая ветка проколола два самых нижних шара, Антошка вошел в пике и скоро с отчаянным писком приземлился посреди небольшой поляны, на которой в сгущающихся сумерках поначалу не мог разглядеть ничего. Потом глаза его привыкли в темноте, и в лиловом еловом полумраке зверек различил прямо перед собой короткого, толстого и жесткошерстного зверца примерно своих лет.

— Ну? — спросил его зверец. — И чё?

— Я, понимаете… — залепетал Антошка, ужасно стыдясь своего все еще пискливого голоса и жалкого самооправдания. — Я, видите, решил немного полетать… да… и вот прилетел.

— И чё? — снова спросил зверец. У всякого зверца перед тем, как он переходит к решительным действиям, — будь то ужин или просто легкое избиение слабейшего, — есть обычай поговорить, потянуть время, чтобы жертва от страха достаточно размягчилась и не представляла трудностей при последующем пищеварении. Но словарный запас зверцов ограничен, и потому они редко выходят за пределы магической фразы «И чё?»

— Ничё, — сказал зверек еще тише. — Летел и вот прилетел. Я пойду теперь, да?

И он повернулся было, лихорадочно пытаясь при этом вспомнить, в какую сторону надо идти (снизу-то все выглядит совсем не так, как сверху), но его остановил резкий окрик:

— Стоять!

Может быть, припустись зверек со всех лап, это его и спасло бы, хотя в темном зверцовом лесу, да еще ночью, наверняка нашлась бы на его бедную душу какая-нибудь другая нечисть. Но бегать Антошка считал все-таки ниже своего достоинства. Он покорно остановился и уставился в землю.

На крик товарища постепенно стали сползаться другие зверцы, для которых не было большего наслаждения, чем групповое глумление.

— Это чё? — спросил один из них у того, первого, который обнаружил нашего героя.

— Прилетел вот, — кивнул первый зверец на Антошку.

— На крыльях, чё ли? — сострил второй зверец, и прочие захохотали. У зверцов простой, здоровый юмор, столь присущий гармоничным, цельным натурам. Веселее всего им становится, если кто пукнет. С особенной радостью они принялись наступать толстыми, когтистыми задними лапами на уцелевшие антошкины шарики. Шарики жалобно лопались. Зверцы оглушительно хохотали.

«Так вот и меня», — подумал Антошка.

— Он чё, не видел, че ли, куда летит, или чё? — спросил третий зверец.

— Да чё они видят-то, у них вся рожа мехом заросла, — сказал четвертый. Снова грянул отвратительный, визгливый хохот с шакальими обертонами. Шерсть у зверцов, как уже было сказано, короткая и жесткая, и потому они ненавидят все пушистое.

— И чё с ним делать?

— Отпустите, говорит. Не буду, говорит, — соврал первый зверец, хотя Антошка не говорил ничего подобного.

Последовавший взрыв хохота был громче, дольше и омерзительнее двух предыдущих.

— Конечно, не будет, — стонал, катаясь по земле, самый молодой зверец — из тех, что еще не участвуют в жестоких развлечениях старших, но охотно подзуживают их и измываются над жертвой громче прочих. — Конечно, не будет! Он теперь вообще ничего не будет! Шашлык из него будет! Во дурак, а?