Загадочный наследник - Хейер Джорджетт - Страница 77

— Замолчите! — разъяренно выдохнул Клод между вдохом и выдохом. — Если вы думаете… Ой!

Острая боль, пульсирующая в этом резком выкрике, была столь реальна, что даже Винсент поразился, а Антея чуть было не воскликнула: «Браво!». Оттершоу, который, не обращая на него ни малейшего внимания, не спускал глаз с Ричмонда, приготовившись к тому моменту, когда Винсент будет снимать с него сюртук, непроизвольно оглянулся.

— Хьюго! Вы… вы…

— Нет, сами виноваты! — запротестовал Хьюго. — Прекратите извиваться, словно…

— Вы положили свою неловкую лапищу прямо на… Ой! Ай! Ух! — стонал Клод, снова впадая в крайности.

— Бренди, Полифант! — попросил Хьюго, не сводя озабоченного взгляда с лица Клода. У Антеи вырвался тихий вскрик:

— Хьюго! Ваша рука! — Она смотрела на его ладонь широко раскрытыми глазами.

— Боже правый! — непроизвольно вырвалось у Винсента.

Хьюго удивленно оглянулся на Антею, а потом посмотрел на свою окровавленную ладонь.

— О господи! — произнес он, бросая поспешный взгляд на спину Клода, поскольку он лежал в таком положении, что видна была только спина.

— Сэр! — воскликнул укоризненно Полифант и бросился со всех ног на поиски корпии, лежащей в куче на полу. — Нет-нет, позвольте мне, сэр. Прошу прощения, но умоляю, не надо… Только приподнимите его, пожалуйста. О боже! Боже! Мисс Антея, дайте мне самую длинную полоску материи… или свяжите две… Не двигайтесь, мистер Клод! Убедительно вас прошу, сэр, не шевелитесь.

Поскольку никто из присутствующих в комнате не заметил, как майор минутой раньше взял несколько пропитанных кровью тампонов из миски, все еще стоящей на кресле рядом с диваном, и отжал их рукой, неудивительно, что жуткий вид этой покрасневшей от крови ладони стал настоящим шоком для всех членов семейства. Если бы лейтенант не был сам столь сильно потрясен, а подумал бы о том, чтобы повнимательнее посмотреть на выражение лиц присутствующих, то одного взгляда было бы достаточно, чтобы понять: Дэрракотты и в самом деле пришли в ужас.

Антея первой пришла в себя и бросилась к дивану, встревоженно ругнувшись. Винсент быстро последовал ее примеру. Они оба винили Хьюго за то, что он так грубо и неловко обошелся с потерявшим сознание Клодом. Милорд присоединился к ним, однако свои угрозы он адресовал Оттершоу, сочтя, что в этой новой катастрофе повинен лейтенант, и никто другой. Сержант же, движимый неподдельным отчаянием и очень живо представляя последствия, воспользовался представившейся из-за всей этой суматохи возможностью, чтобы разъяснить Оттершоу со всем своим красноречием: дальнейшие попытки обострить отношения с Дэрракоттами будут гибельны для них обоих.

И в этот самый момент в комнату вошла леди Аурелия. Остановившись на пороге, голосом, легко перекрывшим шум, она спросила:

— Осмелюсь спросить, что означает весь этот необычный спектакль?

Эффект ее приказного взгляда и самоуверенного вида был таков, что лейтенант Оттершоу помимо воли добавил свой голос к голосам Антеи и Винсента, пытающихся предоставить ее светлости объяснение.

Казалось, леди Аурелия на лету схватила суть того, что ей сообщили, продемонстрировав при этом недюжинную силу ума, и задолго до того, как ее суду были представлены различные версии происшедшего, парализовала всех окружающих, произнеся ледяным, но зловещим тоном:

— Будьте любезны, замолчите! Я наслушалась достаточно!

Затем она величественно прошла вперед к дивану. Антея, Винсент и майор инстинктивно расступились перед ней. Леди Аурелия склонилась над Клодом, пощупала его лоб и пульс. Высокомерно проигнорировав всех, она перекинулась несколькими словами с Полифантом, который преданно остался у дивана, а когда Клод попытался приоткрыть глаза, чтобы бросить на нее нерешительный, слегка нервный взгляд, сказала спокойно и ласково:

— Лежи спокойно, сынок, ты меня понял? Не волнуйся ни о чем, твоя мама с тобой и скоро поставит тебя на ноги.

Тут она развернулась и оглядела комнату со всем высокомерным презрением, присущим потомку одиннадцати графов, все из которых были знамениты деспотическими, но очень действенными манерами обращаться с людьми более низких титулов и давать надлежащий отпор непокорным домашним.

— Не знаю, — заявила она тоном бесстрастного порицания, — почему я была вынуждена спуститься вниз, чтобы самолично удостовериться в характере раны Клода. Я не пытаюсь скрывать от вас, что чрезвычайно этим недовольна. Твое же поведение, Винсент, я считаю особенно предосудительным, поскольку само собой разумелось, что ты тотчас же должен был меня осведомить, если сочтешь рану брата серьезной. Только поэтому я согласилась на ваши увещевания остаться наверху. И ты и Антея, которая, по моему мнению, тоже виновата, оказались столь неразумными, что сочли этот несчастный случай незначительным. А вам, Хьюго, я не стану ничего больше говорить — только попрошу в будущем, хотя вы и действовали из лучших побуждений, воздержаться от глупых попыток скрыть от меня или от любой другой женщины нашей семьи, что жизнь одного из ее детей в опасности. Не отвечайте мне сейчас! У меня нет ни времени, ни желания выслушивать ваши извинения и оправдания. А теперь все, за исключением Полифанта, будьте любезны, немедленно покиньте комнату! Винсент, поскольку я могу предположить, что Ричмонд до безобразия пьян, пожалуйста, проводи мальчика в его спальню. Не осмеливаюсь указывать вам, милорд, но, поскольку вы здесь ничем не можете помочь, убедительно прошу вас перебраться в библиотеку, где вам будет гораздо удобнее. — Тут ее взгляд упал на лейтенанта Оттершоу, и, оглядев его с головы до ног, да так красноречиво, что сержант возблагодарил судьбу, что ее взор миновал его, леди Аурелия сказала без малейших изменений интонации: — Полагаю, что виновник всех этих бед — вы. Догадываюсь, что вы служите на таможне. Буду вам признательна, если вы представитесь и назовете свой чин.

Щеки лейтенанта стали еще краснее, но он ответил с большой готовностью:

— Меня зовут Оттершоу, мадам, Томас Оттершоу, я офицер береговой охраны. Позвольте мне заверить вашу светлость, что, хотя я не снимаю с себя ответственности за полученную мистером Дэрракоттом рану, хочу сказать, что отдал ясный приказ не производить ни одного выстрела, кроме предупредительных, поверх головы того, кто игнорирует приказ остановиться, отданный именем короля. Я очень сожалею о случившемся несчастном случае, но должен попросить позволения ее светлости рассказать об обстоятельствах, приведших к…

— Прошу, ни слова больше! — прервала она его. — Я не глухая и не бестолковая. И поскольку я присутствовала в тот момент, когда вы ставили его светлость в известность о цели вашего прихода, дальнейшие объяснения будут излишними. Позвольте объяснить вам: не важно, каково мое мнение о тех обвинениях, какие вы тогда предъявили. Запомните — меня не касаются делишки моего племянника, а вот нападение на моего сына очень даже касается! Мне нечего больше добавить, за исключением того, что я немедленно поставлю в известность о случившемся моего мужа. Не сомневаюсь, он знает, что предпринять. Будучи всего лишь слабой женщиной, я не считаю себя компетентной в подобных делах и больше вас не задерживаю. Если у вас еще остались дела в этом доме, прошу вас, позвольте майору Дэрракотту проводить вас в другую комнату.

С этими словами она повернулась к Полифанту и принялась расспрашивать его о характере раны Клода, целиком игнорируя ошеломленных присутствующих.

Майор, человек флегматичный, первым оправился от сокрушительного вмешательства «слабой женщины» и поступил с большой расторопностью и со здравым смыслом, вяло произнеся:

— Да, мэм. Я немедленно это сделаю, — и выдворил лейтенанта из комнаты.

Сержанту Хулу, который придержал им дверь, не требовалось особых приглашений: манера его отступления лишь свидетельствовала о том, что только строгое соблюдение дисциплины удерживало сержанта от того, чтобы выскочить из комнаты прежде своего начальника.

Несколько минут в комнате царило полное молчание, никто не сделал ни одного движения — все актеры из конспирации замерли словно замороженные. Почти все, напрягая слух, обратили свои взоры на дверь. Потом лорд Дэрракотт опустился в кресло у камина и дрожащими руками схватился за подлокотники. Лицо у него посерело, он смотрел прямо перед собой ничего не видящими глазами. Леди Аурелия взглянула на него, а затем отвела глаза, словно от непристойного зрелища. Когда Клод сел на диване и произнес: «Слава богу, все позади!» — она предупреждающе подняла палец и сказала: