Смятение чувств - Хейер Джорджетт - Страница 79

Джулия рассказывала его матери, как нервничала, когда Рокхилл повез ее знакомиться со своими детьми, превратив это в забавную историю. Маленькие девочки хихикали и, протестуя, восклицали: «Ах, мама!» Она боялась, что слуги Рокхилла отнесутся к ней как к узурпатору и что его сестры не одобрят ее. Какое это было испытание! Но все они настолько милые люди, что просто поразили ее своей добротой; она становится ужасно избалованной, и, если ее и дальше будут так же обхаживать, скоро она станет такой придирчивой и эгоистичной особой, какую только можно себе представить.

Слушая все это, Адам внезапно вспомнил слова, которые она однажды сказала ему: «Я должна быть любима! Я не могу жить, если меня не любят!» В сознании его промелькнула мысль, что она купается в лести; и в какой-то момент, потрясенный, он спросил себя: а что, если ласка и забота, которыми она одаривает дочерей Рокхилла, берут начало в этой жажде, а не в желании сделать их счастливыми? Он был потрясен своим невеселым открытием, потрясен не ею, но собой; вспомнились несчетные моменты ее нежности, ее щедрости, ее тонкого сочувствия, ее добросердечности, и подумалось: кто имеет большее право быть любимой?

– Милая Джулия! – вздохнула Вдовствующая, когда гости уехали. – Не мудрено, что она так нравится Эджкоттам! Доротея Оверсли рассказывала мне, как она приворожила к себе сестер Рокхилла, но я сказала Доротее, что изумилась бы, если бы они ее не полюбили, потому что она так прелестна в общении, так внимательна – именно такая, какой хочется видеть невестку!

– И свояченицу конечно же, мэм? – добавил Адам сухо.

– Да, дорогой, – увы! – грустно ответила она.

– Надеюсь, что этот визит не утомил Дженни; а теперь я должен подняться к ней.

Под этим предлогом он оставил Вдовствующую и действительно пошел наверх, чтобы там, войдя в комнату Дженни, быть встреченным довольно громкими воплями своего сына, у которого, похоже, случился приступ гнева. Адаму это почему-то неприятно напомнило мистера Шоли, но он отмахнулся от этой мысли.

– Я не перестаю удивляться, что этакая крошка может обладать столь могучими легкими! – заметил он.

Дженни подала знак няньке унести ребенка.

– Да, и таким, своенравием! – ответила она. – Он твердо решил, что не позволит уложить себя в колыбель, – это все, что его беспокоит. Но пока у меня были леди Оверсли и Джулия, он вел себя очень хорошо. Как любезно с их стороны, что они приехали меня навестить, правда? Ты видел их?

– Да, а также двух девочек – удручающе благовоспитанных девиц! Тебе принесли почту? Я видел, тебе пришло письмо от Лидии.

– Да храни ее Бог! Она говорит, что по-прежнему ходит мрачная как туча, потому что леди Нассингтон никак не отпускает ее съездить посмотреть на своего крестника. Я хотела бы, чтобы она приехала, но это слишком уж далеко, да и смотреть особенно не на что! – После некоторого колебания она с запинкой сообщила – А еще я получила письмо от папы.

– Вот как? Надеюсь, с ним все в порядке? Она кивнула, но на какое-то время замолчала. В течение последних нескольких дней она с горечью сознавала, что Адам несколько отдалился от нее, будто жил за своей непроницаемой преградой. Она осмелилась спросить его, не вызвала ли чем-то его неудовольствия, но тот, вскинув брови, только спросил:

– Вызвала мое неудовольствие? Да что я такого сказал, чтобы заставить тебя так думать?

Она ничего не смогла ответить, потому что он не сказал ничего, чтобы навести ее на такую мысль, и она не могла сказать ему, что любовь делала ее всякий раз очень чувствительной к каждой перемене его настроения. Но она знала, что вызвало эту едва уловимую отчужденность. Сильно покраснев и обхватив себя руками, будто сдерживая, она сказала:

– Папа пишет мне, что он предложил… дать тебе возможность устроить экспериментальную ферму, о которой ты мечтаешь, – только ты отказался.

– Конечно я отказался! – ответил он непринужденно. – И он был очень рад, что я это сделал! Я очень ему признателен, но понятия не имею, с чего бы это он предложил мне сделать то, что наверняка стоит у него поперек горла.

– Ты подумал, наверное, что это я попросила его, – сказала она, решительно вскидывая на него глаза. – Вот почему… – Она замолкла на миг, а потом продолжила. – Я не просила, но упоминала ему про это, не думая, что ты откажешься сказать, о чем… о чем, как ты скажешь, мне следовало знать.

– Моя дорогая Дженни, уверяю тебя…

– Нет, позволь объяснить тебе, как это получилось! – взмолилась она. – Я вовсе не собиралась… Видишь ли, он не понимает! Он думает, что ферма – это совершеннейшая чепуха и не подобающее занятие для джентльмена! Я только хотела, чтобы он что-то понял, поэтому рассказала ему о ферме мистера Кока, о том, как он преуспел и как важно сельское хозяйство.. Его слова о том, что, наверное, ты станешь следующим, кто устроит подобную ферму, – вот что побудило меня сознаться ему, что ты намерен это сделать, когда сможешь себе позволить. Я не просила его – и хитрю не больше, чем он, – но скажу тебе откровенно: я действительно надеялась, что, возможно, ему придет в голову эта мысль! Я не знала, что тебе это не понравится, – помнишь, ты однажды сказал ему, что если он хочет сделать тебе подарок, то мог бы подарить тебе стадо шортгорнов!

– Я так говорил? Да полно, это было сказано не всерьез! Но тебе вовсе незачем так изводить себя, глупенькая! Я мог пожалеть, что ты говорила с ним об этих моих отдаленных намерениях, но я никогда не просил тебя этого не делать – и как же я могу сердиться, что ты это сделала?

– Ты сердишься, – настаивала она, потупившись.

– Не столько сержусь, сколько переживаю! – возразил он. – Я казался раздраженным без причины? Впрочем, это так – хотя я надеялся, что ты этого не заметишь! Мне ужасно не нравится, когда рядом нет Дженни, чтобы изо всех сил потворствовать всем моим причудам и желаниям, и это правда!

Она не вполне ему поверила, по немного приободрилась, смогла улыбнуться и сказать:

– Я рада!

– Горе мне! Что я терплю от своей матери!.. Да, я знаю, мне не следует так говорить, но, если ты осмелишься сказать мне об этом, я обижусь и уйду из комнаты! Между прочим, ты читала новости? Это было в «Морнинг пост» , которую я велел Дюнстеру отнести тебе, – старый Дуро прибыл в Брюссель – Веллингтон! Ну да, конечно! Я знала, что у тебя это несомненно вызовет сильные переживания! Он засмеялся:

– В любом случае я буду крепче спать по ночам! Одной мысли о Тощем Билли во главе армии было достаточно, чтобы у любого начались ночные кошмары! Теперь у нас все будет в порядке!

– Ах, дорогой, я на это надеюсь! Папа так не думает. Он говорит…

– Я точно знаю, что он говорит, любовь моя, и мне лишь остается сказать, что твой папа просто не знает Дуро!

Он говорил с уверенностью, но было не удивительно, что мистер Шоли, как и многие другие, настроен весьма пессимистично. Перспективы в целом были безрадостные. До Лондона дошли сообщения, что император – не тот человек, каким был прежде: он быстро утомлялся, его одолевали внезапные приступы ярости или унылое расположение духа, он потерял уверенность в себе; но как непреложный факт оставалось то неприятное обстоятельство, что Франция восприняла возвращение его на престол если не с всеобщей радостью, то определенно с подобострастием. Пусть Миди[28] оставалось роялистским по духу, но надежды, возлагающиеся на формирование смешанных сил в Ниме герцогом Ангулемским[29] , вскоре угасли ввиду прибытия из Парижа маршала Груши с приказом подавить мятеж. К середине апреля в Лондоне стало известно, что Ангулем капитулировал и отплыл в Испанию. Его жена, дочь мученически погибшего короля Людовика XVI и сильная духом женщина, пребывала в Бордо, когда император вступил в Париж, и делала все, что в ее силах, чтобы поддерживать слабевшую с каждым днем благонадежность тамошних войск. Но ее усилия не увенчались успехом, и ей пришлось согласиться, чтобы ее переправили в безопасное место, на английский сторожевой корабль.