Смятение чувств - Хейер Джорджетт - Страница 74

– Нет, папа, как раз это у меня не получается, и никогда не получится, как бы я ни старалась, потому что я не родилась такой, и это мне нелегко дается.

– Да никто ведь тебе не поверит, дорогая, так что не говори глупостей! – посоветовал он ей в утешение. – У тебя все прекрасно получается!

Она покачала головой:

– Нет. Не так, как у Адама, и не так, как у Лидии. Вряд ли я смогу держаться так же просто и приветливо, как они.

– По моему разумению, – сказал мистер Шоли, – негоже держаться слишком приветливо со слугами и рабочими, а не то они в конечном счете начинают позволять себе вольности.

– Как раз от этого страха я и не могу избавиться, – сказала она как-то в порыве откровенности. – Но никто не позволяет себе вольностей ни с Адамом, ни с Лидией просто потому, что они умеют разговаривать с людьми всякого звания, не задумываясь об этом, как я, и так, что им даже в голову не приходит, что кто-то из них способен на дерзость.

– Ну, если кто-то станет на тебя огрызаться, Дженни…

– О нет! Никто не станет! Но иногда я спрашиваю себя: стали бы они это делать, не будь я женой Адама, когда я забываю следить за своим языком и с него срываются резкости?

Мистер Шоли не вполне понимал эти тонкости, но улавливал грустные нотки в ее голосе и с беспокойством спрашивал:

– Ты несчастлива, дорогая, да?

– Нет, нет! – заверяла она его. – А почему ты задаешь мне этот вопрос?

– Ну, не знаю, – медленно проговорил он. – Кажется, нет никакой причины для того, чтобы ты была несчастлива, потому что я никогда не видел, чтобы его светлость вел себя с тобой не так, как мне хотелось бы, – а я смотрел в оба, можешь в этом не сомневаться, потому что нельзя было знать наверняка, что он обращается с тобой настолько любезно! Но иногда меня одолевают раздумья: вполне ли тебе уютно, моя дорогая?

– Тебе никогда не следует беспокоиться. И не вздумай сомневаться, настолько ли любезен со мной Адам, когда тебя нет рядом, потому что он любезен и всегда, всегда так добр! Адам – настоящий джентльмен, папа.

– Да, и я так решил с первого дня, когда его увидел, – но почему у тебе глаза на мокром месте, ей-богу, не пойму!

– Ну, я, наверное… и сама не знаю, – ответила Дженни, высморкавшись, но говоря уверенно и бодро.

Так что когда мистер Шоли покинул Фонтли, у него с души свалился камень. Он ни за что на свете не смог бы понять, почему Дженни нравилось здесь больше, чем в Лондоне, и это было не то, что он прочил для нее; но нельзя было отрицать, что ей эта жизнь нравится, так что ему не было никакого толку ломать голову над тем, что нельзя было исправить. А милорд Оверсли, который однажды приехал из Бекенхерста, сказал ему в своей обычной веселой манере, что, по его мнению, они оба могут поздравить себя с устройством такого замечательного брака.

– Все складывается как нельзя лучше, вы не находите? – спросил его светлость.

Оверсли приехал в Бекенхерст в одиночестве, и совсем ненадолго. Свадьба Джулии должна была состояться на Новый год, и леди Оверсли была слишком занята приготовлениями к ней, чтобы оставить Лондон. Так что семейство оставалось на Маунт-стрит – обстоятельство, которое радовало Дженни, поскольку традиционного обмена визитами между Фонтли и Бекенхерстом в этом сезоне трудно было бы избежать, а осуществлять его было бы мучительно.

Адам не видел Джулию с тех пор, как объявили о ее помолвке, и изо всех сил старался не думать о ней. Дженни даже не была уверена, что он знает точную дату бракосочетания, поскольку эта тема между ними никогда не затрагивалась. Но он знал дату и ничем не мог отвлечь свои мысли от этого. Он мог представить Джулию, воплощение его грез, прогуливающуюся по аллее под руку со своим отцом, и знал, что это – конец всех его мечтаний. Что бы ни таило в себе будущее, не будет никакого волшебства, не будет мимолетных видений волшебного острова Грэмарай, до которого он когда-то думал добраться.

Глупо было оглядываться назад и смешно полагать, что Джулия в большей степени потеряна для него сегодня, чем в день его собственного бракосочетания; смертельно опасно думать и о том, что она выходит замуж за Рокхилла, который виделся ему лишь в роли престарелого сатира. Лучше уж благодарить Создателя за собственные блага и помнить о том, насколько все это могло бы быть хуже, чем теперь.

Оглядывая свои полузатопленные земли, Адам думал: «У меня по-прежнему есть Фонтли» . Потом, когда приходили мысли о том, как дорого ему будет стоить привести свои запущенные земли к процветанию, им снова овладевало чувство подавленности. Но он старался перебороть его. Потребуется время на то, чтобы осуществить свои планы, – возможно, пройдут годы, прежде чем он накопит достаточный капитал для проведения канала, который осушит заболоченные поля, те, что он недавно ездил осматривать; но при экономии, и бережливости, и хорошем управлении однажды он это сделает и выкупит закладные. Именно на эти цели были направлены все его замыслы. Было бесполезно думать о других насущных нуждах: он ощущал едва ли не безнадежность, когда вспоминал о постройках на ферме, нуждавшихся в ремонте, и о временных ветхих постройках, которые предстояло заменить на добротные кирпичные коттеджи. И все-таки он, по крайней мере, положил начало, и было очень кстати, что он сумел-таки построить два новых коттеджа, прежде чем менее года назад оказался перед угрозой продажи Фонтли. Это представлялось ему самым страшным злом, которое только может выпасть на его долю; он считал, что ради спасения родового гнезда ни одна жертва не будет выглядеть непомерно большой. Ему предложили средство, чтобы это сделать, он принял предложение по собственной воле, и предаваться теперь ностальгическим переживаниям было бы глупо и достойно презрения. На этом свете никогда нельзя иметь всего, чего ты хочешь, а ему, в конце концов, даровано многое: Фонтли и жена, которая только о том и мечтает, чтобы сделать его счастливым. У него никогда не забьется сильнее сердце при виде Дженни, в их отношениях никогда не будет волшебства, но она добрая, она окружает его уютом, и он начинает к ней привязываться – настолько привязываться, сознавал он, что, если бы он мог взмахом волшебной палочки заставить ее исчезнуть, он бы не взмахнул ею. Мир лишился очарования, его жизнь не была романтичной, и Дженни стала ее частью.

Он медленно поехал обратно в поместье, удивляясь, почему находит такое слабое утешение в перечислении собственных благ. Настроение его было таким же пасмурным, как январский день; он хотел побыть в одиночестве, но должен был ехать обратно к Дженни и постараться сделать так, чтобы она не догадывалась о его истинных чувствах. Он надеялся, что сумеет сохранить бодрый вид, хотя считал это самой трудной задачей, которая когда-либо стояла перед ним.

Но лишь в эпических трагедиях печаль безысходна. В реальной жизни трагичное и комичное настолько переплетены между собой, что, когда ты особенно несчастен, происходят смешные вещи, заставляющие тебя смеяться помимо собственной воли.

Он заехал за угол дома со стороны конюшни и застал Дженни, наблюдающую за павлином и павлинихой, которые, похоже, оглядывали ее саму и окрестности с подозрительностью и неприязнью. Зрелище было одновременно настолько диковинным и комичным, что вытеснило другие мысли из его головы. Он воскликнул:

– Какой дьявол их сюда принес?

– Ты еще спрашиваешь? – сказала она с горечью. – Папа их прислал!

Глаза его весело заискрились.

– Да что ты – серьезно? Но с какой стати он бы… Ах, ну да, чтобы придать нам немного шику! Ну что же – так оно и будет!

– Адам! Неужели тебе нужна чета павлинов? – сказала она. – От них же никакого проку! Вот если бы папа прислал мне пару голубей, я бы от всей души сказала ему «спасибо» !

Он знал, что у нее сугубо практический подход к живности, но это его озадачило.

– Но почему? Тебе хочется держать голубей?

– Нет, я бы так не сказала, но, по крайней мере, они бы пригодились. Ты говорил мне, что пускаешь голубиный помет на удобрение, так что… Ну, Адам!..