Бита за Рим (Венец из трав) - Маккалоу Колин - Страница 188

«На этот раз они от меня никуда не денутся», — думал Митридат, любовно оглядывая самбуку, над которой медленно поднимался мост. Еще немного — и мост окажется вровень со стеной, и тогда понтийцы хлынут потоком на защитников города. Там достаточно воинов, чтобы продержаться против родосцев, пока мост не опустится и не поднимет на стену новый отряд. «Опять все выйдет по-моему, — радовался Митридат. — Я всегда и во всем оказываюсь прав».

Но когда мост стал подниматься, центр тяжести на самбуке сместился, что привело к необратимым последствиям. Корабли, связанные канатами, стали разъезжаться. Канаты лопались с оглушительным треском, башни шатались, палуба дрожала, мост колыхался, словно шарф танцовщицы. Обломки палубы, башни, мост, солдаты падали в образовавшийся проем между бортами. В воздухе стояли оглушительный грохот рушащихся сооружений, отчаянные вопли понтийцев и торжествующие крики родосцев. Увидев, что стряслось с атакующими, островитяне раскатисто и презрительно хохотали, радуясь унижению врагов.

— Не желаю слышать ни одного упоминания об этом острове, — молвил Митридат, когда корабль нес его обратно в Галикарнас. — Скоро зима. Нет смысла тратить силы на войну с этими идиотами и шутами. Я должен заняться более важными вещами: продвижением сухопутных войск в Македонии и моего флота у греческих берегов. А что касается инженеров, сооружавших эту дурацкую самбуку, то пусть их казнят. Нет, не казнят, а кастрируют, вырвут языки, выколют глаза, отрубят руки и привесят на шею чашки для подаяния.

Митридат был в такой ярости, что двинул свою армию в Линию и попытался с ходу захватить Патару. Но когда он велел вырубить священную рощу, посвященную богине Латоне, мать Аполлона и Артемиды явилась ему во сне и велела отступить. На следующий день Митридат передал руководство военными делами своим подчиненным — в первую очередь незадачливому Пелопиду — и отправился со своей восхитительной альбиноской Монимой в Гиераполь. Там, нежась в горячих минеральных ваннах среди хрустальных водопадов, низвергающихся с горных круч, он пришел в себя и позабыл и презрительный хохот родосцев, и хиосские корабли, доставившие ему немало неприятных переживаний.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

Известие об истреблении римских, латинских и италийских жителей провинции Азия достигло Рима раньше, чем сообщение о вторжении туда царя Митридата. Только через девять дней после последнего дня квинктилия принцепс Сената Луций Валерий Флакк созвал Сенат в храме Беллоны, за пределами померия — священной границы Рима, как это делалось в случае войны. Он зачитал присутствующим письмо от Публия Рутилия Руфа из Смирны:

— Нам эта война не нужна, — сказал Луций Цезарь своему брату Катулу Цезарю.

— Нам, может, и не нужна, но она уже идет, — сверкнул глазами Гай Марий. — Война против Митридата! Я знал, что она должна была начаться. Поистине удивительно, что этого не случилось раньше.

— Луций Корнелий находится на пути в Рим, — сообщил цензор Публий Луций Красс. — Я вздохну с облегчением, когда он окажется здесь.

— Почему? — свирепо вопросил Марий. — Мы его не вызывали! Пусть заканчивает войну с Италией.

— Он старший консул, — ответил Катул Цезарь. — Сенат не может принимать далеко идущих решений в его отсутствие.

— Ха! — произнес Марий и вышел, ковыляя.

— Что это с ним? — недоуменно спросил принцепс Сената Флакк.

— А как ты считаешь, Луций Валерий? Он — старая боевая лошадь, почуявшая запах самой справедливой войны — войны с иноземцем, — отозвался Катул Цезарь.

— Но ведь он, конечно, не думает отправляться на эту войну, — сказал цензор Публий Красс. — Он слишком стар и болен.

— Нет, он не думает. Он просто-напросто туда отправится, — заключил Катул Цезарь.

Война в Италии была окончена. Хотя марсы формально никогда не признавали своего поражения, среди всех народов, которые выступили против Рима, они были разорены больше всех — едва ли хоть один взрослый марс мужского пола остался в живых. В феврале Квинт Поппедий Силон бежал в Самний и соединился с Мутилом в Эзернии. Он нашел Мутила жестоко израненным, в ужасном состоянии и вряд ли способным когда-нибудь вновь возглавить армию — у него была парализована нижняя половина тела.

— Я должен передать руководство Самнием тебе, Квинт Поппедий, — сказал Мутил.

— Нет, — вскричал Силон, — у меня нет твоего опыта руководства войсками, особенно самнитскими, и уж тем более я не обладаю твоим талантом полководца.

— Это еще не все. Мои самниты решили следовать за тобой.

— Неужели самниты действительно хотят продолжать войну?

— Да, но во имя Самния, а не Италии.

— Я понимаю. Однако ведь остался же хоть один самнит, способный повести их!

— Нет, Квинт Поппедий, это должен сделать ты.

— Ну что ж, очень хорошо, — вздохнул Силон.

Они не говорили вслух о том, что их надежды на независимость Италии рухнули. Не обсуждали они и то, что оба и так знали: если с Италией будет покончено, Самний не сможет победить.

В мае последняя повстанческая армия выступила из Эзернии под командованием Квинта Поппедия Силона. Она насчитывала тридцать тысяч пехотинцев и тысячу всадников и была усилена еще двадцатью тысячами вольноотпущенников. Большинство пехотинцев составляли раненые в предыдущих битвах, которые добрались до Эзернии — единственного безопасного места; Силон повел кавалерию за собой и прорвал кольцо римлян, сомкнувшееся вокруг города. Эта вылазка была неизбежной: Эзерния не могла долгое время кормить такое количество ртов.