Семь лет в Тибете - Харрер Генри - Страница 64

В конце концов далай-ламу просто вынудили принять условия Китая и возвратиться. В результате длительных переговоров в Пекине выработали условия перемирия. Далай-ламе оставалось внутреннее управление страной, гарантировалась свобода религии и вероисповедания. В обмен китайцы хотели определять внешние связи и осуществлять оборону страны. Им предоставлялось право направлять в страну столько солдат, сколько они считали необходимым для гарантированной реализации любых своих будущих требований.

Поскольку дом губернатора располагался в холодной долине, куда редко проникало солнце, далай-лама перебрался в романтического вида храм Дунгкхар. Там он жил изолированно от мира, в окружении монахов и слуг, и мне почти не представлялось возможности побеседовать с ним наедине. Лобсанг Самтен проживал в отдельной комнате в монастыре, где я регулярно навещал его. Вместе с далай-ламой мы часто отправлялись на длительные прогулки. Он любил ходить пешком по окрестным храмам, и все удивлялись быстроте его шага. Никто не мог за ним угнаться. Впервые ему представилась возможность заняться физическими упражнениями, и он использовал ее сполна. Кроме того, его энергия способствовала укреплению здоровья подчиненных: им приходилось тренироваться, чтобы не отставать от хозяина. Монахи отказались от нюхательных смесей, а солдаты — от табака и крепких напитков. Несмотря на общую депрессию, религиозные праздники соблюдались, хотя нехватка материальных средств не позволяла проводить их с той же помпой, что в Лхасе. Приятное разнообразие в нашу жизнь внес визит известного индийского ученого, который привез Кундуну древнюю статуэтку Будды в золотой урне. По этому случаю я сделал свою последнюю и лучшую фотографию далай-ламы.

Чем дольше знатные чиновники жили в долине Чумби, тем ниже становился их уровень жизни. Почти всем приходилось ходить пешком: лошадей отослали назад. Конечно же оставались слуги, аристократам ничего не требовалось делать самим, но они лишились привычного комфорта, приемов и развлечений. Потихоньку знать занялась интригами, сплетнями и распространением слухов, четко сознавая: период ее владычества подошел к концу. Богачи потеряли возможность принимать собственные решения и по любому поводу обращались к далай-ламе. Более того, они сомневались, вернут ли им китайцы собственность. Феодализм уходил в Лету.

Я оставался в долине Чумби до марта 1951 года, а затем решил отправиться в Индию, ибо давно понял, что никогда больше не смогу вернуться в Лхасу, хотя официально и остаюсь на службе у тибетского правительства. Требовалось испросить разрешения уехать. Его мне незамедлительно дали. Выданный кабинетом министров паспорт действовал в течение шести месяцев и содержал пункт, предписывающий индийским властям не препятствовать моему возвращению в Тибет. Однако я с тоской осознавал: Лхаса для меня потеряна навсегда. Через шесть месяцев далай-лама туда приедет и его будут терпеть как реинкарнированного Ченрези, но никогда более не признают правителем свободного народа.

Уже некоторое время я вел переписку с Ауфшнайтером и даже встретился с ним в Джангце, где он доверительно сообщил мне о своем намерении оставаться в Тибете, пока возможно, а затем двинуться в Индию. Расставаясь, мы и не предполагали, что не увидимся долгие годы. Я отвез багаж друга в Калимпонг и сдал там на хранение. Потом не слышал об Ауфшнайтере много лет. Казалось, он просто исчез. Ходили разные слухи, но многие считали его мертвым. И только вернувшись обратно в Европу, я узнал: он проживал в нашей сказочной деревеньке Кийронге до самого прихода китайцев, оставался там практически до последнего момента и еле-еле смог выбраться.

Меня буквально осчастливило письмо от Ауфшнайтера с почтовой маркой Непала. Мой друг оставался в добровольной ссылке на Востоке, стремясь удовлетворить свою ненасытную страсть к исследованиям. Никто другой так глубоко не изучил Гималаи и Запретную страну, как он.

Я уезжал из Тибета с тяжелым сердцем, но не мог дольше оставаться. Меня очень волновала дальнейшая судьба молодого короля. Я знал: теперь жизнь в Потале потечет под зорким взглядом Мао Цзэдуна. Вместо трогательных молитвенных флагов на ветру будут развеваться украшенные молотами и серпами красные знамена, символизирующие господство над миром. Хотя Ченрези, вечный Милосердный бог, может, и переживет эгалитарный режим, как пережил многие прежние нашествия извне. Мне оставалось лишь надеяться, что самый мирный народ на земле не слишком пострадает и не будет деморализован революционными переменами. Почти семь лет назад я проник в Тибет и впервые встретил каменные пирамиды и молитвенные флаги на пограничном перевале по дороге из Индии. Голодного и усталого, меня переполняла радость от встречи с землей, которую я так долго искал. Теперь я имел слуг, лошадей, сбережения. На ближайшее время обеспеченный материально, как же я тосковал, лишившись блестящих перспектив, коими грезил тогда, стоя на границе неизведанной страны! Щемило сердце. Возвышавшаяся вдали гигантская пирамида Чомолха-ри словно посылала мне прощальный привет.

Впереди меня ждал Сикким с господствовавшей над ним огромной массой Кинчинджунга, последней из гималайских вершин, которую мне суждено было видеть. Взяв лошадь под уздцы, я медленно брел в сторону индийской равнины.

Несколько дней спустя я достиг Калимпонга и впервые за многие годы оказался среди европейцев. Они казались странными, я чувствовал себя чужим в их компании. Корреспонденты многих газет спешили встретиться со мной, стремясь получить последние новости с Крыши Мира. Мне потребовалось много времени, чтобы снова свыкнуться с суетой и атрибутами цивилизации. Я повстречал друзей, готовых помочь уладить мои дела. Но расставаться с Индией, где меня что-то еще связывало с Тибетом, не хотелось…

Тем же летом далай-лама вернулся в Лхасу. Бежавшие в Индию тибетские семьи тоже потянулись обратно домой. Однажды я повстречал китайского генерал-губернатора Тибета, остановившегося в Калимпонге по дороге к месту назначения в Лхасе. До осени 1951 года весь Тибет занимали китайские войска, и новости оттуда доходили редко и звучали невнятно. Когда я писал заключительные строки этой книги, многие мои опасения, к сожалению, уже оправдались…

В Тибете, не способном прокормить и своих граждан, и полчища оккупантов, начался голод. В европейских газетах появились фотографии огромных портретов Мао Цзэдуна на крыше Поталы. По Священному городу разъезжали броневики. Верных далай-ламе министров уволили, а в Лхасу прибыл панчен-лама в сопровождении китайских солдат. Китайцам хватило ума признать далай-ламу официальным главой правительства, однако решающее слово всегда оставалось за оккупантами. Они уютно устроились в Тибете и построили сотни миль дорог, связывающих когда-то трудно проходимые земли с Китаем.

Меня неизменно очень интересуют события, происходящие в Тибете. Часть души я оставил там, в этой дорогой моему сердцу стране, и, где бы теперь ни жил, тосковать по Тибету не перестану. Мне часто чудятся крики гусей и журавлей, хлопающих крыльями, пролетая над Лхасой в ясном свете луны. Бог даст, написанная мною книга позволит вам понять и полюбить удивительных людей, чье единственное стремление — жить по-своему, неторопливо и радостно, в мире со всеми — так и не поддержало безразличное человечеств

Послесловие. ФОРМУЛА УСПЕХА

…Вершины Гималаев и опустевшая тропинка -по ней навсегда уходит человек, которого когда-то не впустили в сердце Тибета. Город Лхаса всегда был закрыт для чужаков; говорили, что оттуда еще не вернулся ни один иностранец…

Иностранцы действительно не возвращались из Тибета — потому что все они становились другими людьми. Семь лет назад молодой честолюбивый Генрих Харрер считал высшей честью водрузить на доселе неприступном пике флаг своей страны. После возвращения в Европу он не изменил давней привычке — только теперь он принес на вершину другой флаг, и на ледяном ветру полощется знамя Тибета.