Уникальный лечебник врача-гомеопата - Тайц Борис - Страница 2

Еще в юности я, как и все мои сверстники-мальчишки, был околдован достижениями советской авиации. Полеты Чкалова, потом Громова, Леваневского широко освещались в печати. Каждая статья о летчиках зачитывалась буквально „до дыр“, многократно пересказывалась. Многие, причисляющие себя к старшему поколению, наверное, помнят, что в официальных сообщениях тогда существовало правило: все причастные к событию лица — руководители партии, конструкторы и т. п. упоминались в порядке, соответствующем положению человека в иерархии общества. И вот во всех газетных репортажах после фамилии главного конструктора Туполева можно было увидеть фамилию его первого помощника, ответственного за полеты, — моего однофамильца Тайца. Скорее всего этот факт так и остался бы для меня занятной случайностью, если бы однажды во время очередного отпуска в Кисловодском санатории ко мне не подошел человек, принесший телеграмму, ошибочно переданную ему вместо меня. Это был тот самый помощник Туполева — авиаконструктор Тайц. Разумеется, мы стали разбираться в своих родословных. Фамилия-то редкая. Мой собеседник оказался более информированным. Выяснилось, что предки наши происходят из одного и того же города — Себежа. Более того, оказывается, история нашей семьи прослеживается еще с петровских времен. У Петра Великого служил министром иностранных дел некто Шафиров, начальником канцелярии у которого был человек по фамилии Тайц.

За какие-то заслуги Петр I подарил Шафирову поместье под Петербургом, а тот передал земли Тайцу. По имени владельца и стали называть то местечко. После смерти императора его сподвижники впали в немилость, и Тайц с семьей был сослан в Прибалтику, в Себеж.

Вот что рассказал мой однофамилец во время нашей случайной встречи на курорте. На том мы и расстались. Он приглашал меня приехать в Москву, чтобы познакомиться с документами. Но как-то не сложилось, потом началась война, и я так и не встретился больше с этим человеком.

Что же касается родства по материнской линии, то здесь все выглядит более ясно и не менее блистательно. Прослужив в армии тридцать лет, мой прадед Леонтий Боярский основал оружейную мастерскую в доме на углу Садовой улицы и Вознесенского проспекта, достиг похвального искусства в этом деле, изготавливая шпаги, рапиры, кинжалы, кортики, став официальным поставщиком холодного оружия Двора Его Императорского Величества. Во времена революции он лишился и мастерской, и своих запасов оружия, сохранив, правда, тем самым жизнь…

Брат его жены был также очень известной личностью. Речь идет о знаменитом в свое время враче-гинекологе А. М. Шустере, женатом на дочери Митрополита Петербургского и Ладожского, заведующем отделением в Максимилиановской больнице, прожившем долгую жизнь. Он практиковал еще даже тогда, когда я учился в Первом медицинском институте. По его инициативе я также начал заниматься гинекологией, собирал статистический материал по теме лечения последствий криминальных абортов (для диссертации). Война разрушила далеко идущие планы, и пойти по стопам А. М. Шустера мне было не суждено.

Как я вообще оказался в медицинском институте — это отдельная история. Произошло все случайно. Таких случайностей много в жизни человека, и нередко они, как кажется, определяют ее ход. Но в действительности случай лишь подсказывал мне направление движения, а уже дальше требовалось усердие, усердие и еще раз усердие.

В молодости я очень увлекался литературой, участвовал в конкурсах. Одна из моих работ приглянулась С. Я. Маршаку, сотрудничавшему в то время с газетой „Ленинские искры“. С его подачи я стал внештатным корреспондентом „Ленинских искр“ и членом университета юных литераторов, организованного С. Я. Маршаком. Кстати, мой однофамилец-конструктор, о котором я рассказывал, жил в одном доме с Маршаком (после — в Москве), но жизнь развела меня и с тем и с другим. Случай?!

Я мечтал сделать карьеру журналиста. Пробовал поступать в Институт коммунистической журналистики (КИЖ), но был отвергнут — по социальному происхождению. В коммунистические журналисты принимали только детей рабочих и крестьян. Главный редактор „Ленинских искр“ тогда позвал меня и чисто по-отечески посоветовал: „Иди в медицину и не расстраивайся. Чехов был врачом, и Вересаев, и Булгаков“. Впрочем, упоминал ли он Булгакова — не помню точно — не очень-то привечали тогда писателя.

Так судостроительный техникум, где я до того грыз камень науки, был без особого сожаления заменен не на КИЖ, а на Первый медицинский институт. По окончании альма-матер долго ощущать себя молодым специалистом, для которого открыты все горизонты, мне не дала война. Ни опыта врачебного, ни жизненных знаний — все это подмял под себя фронт. И от „звонка до звонка“ — на войне. Сначала — начальником санслужбы мотострелкового инженерного батальона, затем дослужился до должности начальника санслужбы стрелкового батальона, командовал санитарным поездом, вывозившим раненых из блокадного Ленинграда на большую землю. Заканчивалась „моя война“ вновь в действующей армии. И вот по пути к Кенигсбергу лошадь, на которой я ехал, наступила на мину, раздался взрыв — и произошел очередной жизненный перелом. Инвалидность. Речи о покое, конечно, не шло — все мы тогда рвались на передовую, близка была победа. И после выздоровления, поскольку здоровье категорически отказало мне в возможности воевать, я получил предложение возглавить один из санаториев в Кисловодске. Но родной город не отпускал. Мне так был дорог Ленинград, что лучшим вариантом стала работа главным врачом детского санатория в Вырице. Дело обстояло таким образом, что лекарств после войны хронически не хватало. Одну таблетку могли продавать за буханку хлеба. И однажды, когда в моем санатории вспыхнула эпидемия дизентерии, оказалось, что лечить детей практически нечем. Вот тогда-то мне на помощь пришел известный гомеопат Ю. В. Лютынский, живший неподалеку — в Вырице. Гомеопатических лекарств было как раз предостаточно, так как их партию завезли в Ленинград перед войной, а до использования руки ни у кого не доходили. Таким образом произошло мое первое практическое знакомство с новой медициной — гомеопатией. Оно было вполне удачным — в других санаториях больные долго болели, а в моем все довольно быстро выздоровели, что в наибольшей степени определило мой будущий интерес к гомеопатии. Тем более время было неспокойное. В связи с так называемым „ленинградским“ делом мне пришлось отказаться от должности, да и организационная работа давно наскучила — хотелось лечить больных.

До знакомства с Ю. В. Лютынским гомеопатия казалась вашему покорному слуге какой-то метафизической наукой и даже „не вполне советской“. Однако я с удивлением наблюдал, как на Невском проспекте работает гомеопатическая поликлиника и власти не собираются ее закрывать, мирясь с нескончаемым паломничеством пациентов в эту „медицинскую Мекку“. Все глубже знакомясь с необычным способом терапии, я закончил соответствующие курсы и, получив официальное разрешение тогда Ленгорисполкома, начал практиковать в качестве врача-гомеопата, а значит, уже 46 лет занимаюсь этим ремеслом».

Такова история жизни одного из наиболее известных петербургских врачей, старейшины гомеопатического цеха, доктора, первым в Ленинграде начавшего лечить детей гомеопатическими средствами, человека, отметившего недавно свой 79-й (!) юбилей, но по-прежнему продолжающего прием пациентов. Не одно поколение петербуржцев может быть благодарно Борису Семеновичу Тайцу за сохраненные здоровье и жизнь.

В. Соколинский