Благородный дом. Роман о Гонконге. - Егоров Игорь Александрович - Страница 198

— Какая ты, Орланда?

— Я... я могу лишь сказать, какой не являюсь, — произнесла она своим тоненьким голоском. — Я никогда не пристаю. Я не хочу, чтобы ты подумал, будто я пытаюсь дразнить тебя. Ты мне нравишься, ты мне очень нравишься, но я не... я не девочка на одну ночь.

— Я знаю. Господи, отчего ты так думаешь? — Он увидел, что её глаза заблестели от слез. — А вот плакать ни к чему. Совсем ни к чему. О'кей?

— Хорошо. — Она отстранилась, открыла сумочку и, достав салфетку, вытерла слезы. — Айийя, я веду себя как девчонка, которой нет и двадцати, или как непорочная весталка. Извини, но это получилось так внезапно. Я была не готова к... Я чувствовала, что мне плохо. — Она глубоко вздохнула. — Приношу свои смиренные извинения.

— Не принимается, — усмехнулся он.

— Слава богу! — Она пристально смотрела на него. — Вообще-то, Линк, обычно я без проблем справляюсь и с сильными, и с кроткими, и с хитрыми — даже очень хитрыми. Думаю, мне известны самые разные женские подходы. Сам собой вырабатывается некий план игры, чтобы противостоять им ещё до того, как они начнут. Но с тобой... — Подумав, она добавила: — Извини, но с мужчинами почти всегда одно и то же.

— Это плохо?

— Нет, но представь себе: ты входишь в комнату или в ресторан и ощущаешь на себе эти плотоядные взгляды. Я всегда думала: интересно, как бы на моем месте чувствовал себя мужчина? Вот ты молодой и симпатичный. Что бы ты делал, если бы женщины так встречали тебя, куда бы ты ни пошёл? Скажем, идешь ты сегодня по холлу «Ви энд Эй» и видишь, как женщины всех возрастов — включая древних бабулек со вставными челюстями, старых мегер в париках, толстых, безобразных и вульгарных, — откровенно пялятся на тебя, раздевают глазами, пытаются подобраться поближе, погладить тебя по заднице, таращатся на твою грудь или ширинку. У большинства дурно пахнет изо рта, от них несет потом и другой какой-то гадостью. И ты знаешь, что они представляют, как ты с готовностью и с удовольствием кувыркаешься с ними в постели.

— Мне бы это совсем не понравилось. Кейси, когда она стала работать со мной, говорила то же самое, но другими словами. Я понимаю, что ты хочешь сказать, Орланда. По крайней мере, могу представить. Но ведь так устроен мир.

— Да, и порой это просто ужасно. О, я не хочу быть мужчиной, Линк. Я очень довольна тем, что я женщина, но иногда это на самом деле просто ужасно. Понимать, что в тебе видят какое-то вместилище, которое можно купить, что после всех этих «удовольствий» ты должна сказать жирному старому развратнику с тошнотворным запахом изо рта: «Большое спасибо», принять свои двадцать долларов и ускользнуть в ночь, как воришка.

— Куда это нас занесло и как? — нахмурился он. Она засмеялась:

— Ты поцеловал меня.

Он ухмыльнулся, довольный, что им так хорошо вместе.

— Верно. Значит, я, видимо, заслужил лекцию. Признаю себя виновным. Ну, а как насчет обещанного поцелуя?.. — Он даже не двинулся с места. Бартлетт зондировал почву, закатывал пробные шары. «Теперь все переменилось. Конечно, я хотел — как она это назвала? — переспать. Ну да. И по-прежнему хочу, даже больше, чем раньше. Но теперь у нас все переменилось. Теперь мы играем в другую игру. Не знаю, хочется ли мне в неё играть. Правила стали другими. Раньше было просто. Теперь, может быть, ещё проще». — Ты такая красивая. Я говорил тебе, что ты красивая? — сказал он, стараясь уйти от вопроса, который ей не терпелось обсудить открыто.

— Я хотела поговорить об этом поцелуе. Видишь ли, Линк, честно говоря, я просто не была готова к тому — что уж тут скрывать — к тому, что меня так захлестнуло. Думаю, это самое подходящее слово.

Он дал этому слову повисеть в воздухе.

— Это хорошо или плохо?

— И то и другое. — Она улыбнулась, и у глаз появилась сеточка морщин. — Да, меня захлестнуло мое собственное желание. Вы, мистер Бартлетт, не такой, и это тоже очень плохо — или очень хорошо. Я... я целовалась с наслаждением.

— Я тоже. — Он снова ухмыльнулся, глядя на неё. — Можешь называть меня Линк.

Она помолчала.

— Я никогда не испытывала такого желания, которое захлестывало бы меня всю, и поэтому очень испугалась.

— Не надо бояться, — усмехнулся Бартлетт. А сам раздумывал, как быть. Инстинкты говорили: уходи. Инстинкты говорили: останься. Мудрость предлагала помалкивать и выжидать. Слышно было, как бьется сердце и как стучит в окна дождь. «Лучше уйти», — подумал он.

— Орланда, думаю, что аб...

— У тебя есть время поговорить? Совсем недолго? — спросила она, почувствовав его нерешительность.

— Да. Да, конечно.

Её пальцы отвели волосы с лица.

— Я хотела рассказать о себе. Мой отец работал у Квиллана в Шанхае. Мне кажется, я знала Квиллана всю жизнь. Он помог оплатить мое образование, в частности в Штатах, и всегда был добр ко мне и моей семье. У меня четыре сестры и брат — я самая старшая, — и они все теперь в Португалии. Когда после окончания колледжа я вернулась из Сан-Франциско в Шанхай, мне было семнадцать, почти восемнадцать, и... Ну, он ведь человек привлекательный, привлекательный для меня, хотя иногда очень жестокий. Очень жестокий.

— Как это проявляется?

— Он верит в личную месть, считает, что мужчина — если он настоящий мужчина — имеет право мстить. В Квиллане очень сильно мужское начало. Он всегда был добр ко мне. И сейчас добр. — Она изучающе посмотрела на него. — Квиллан до сих пор помогает мне деньгами, до сих пор платит за эту квартиру.

— Ты не обязана рассказывать мне это.

— Я знаю. Но мне хотелось бы — если ты готов выслушать. Тогда ты сможешь принять решение.

Он оценивающе посмотрел на неё.

— Хорошо.

— Видишь ли, отчасти это оттого, что я — евразийка. Большинство европейцев здесь нас презирает — открыто или тайно, — в частности англичане. Линк, просто выслушай меня до конца. Большинство европейцев презирает евразийцев. Евразийцев презирают все китайцы. Поэтому нам всегда приходится защищаться, нас почти всегда в чем-то подозревают, почти всегда считают, что мы вне закона, что мы — дешевые подстилки.

Господи, какое отвратительное американское выражение! Какая это на самом деле гнусность, вульгарщина и дешевка. И как это наглядно характеризует американского мужчину — хотя, как ни странно, именно в Штатах я обрела чувство собственного достоинства и преодолела свой евразийский комплекс вины. Квиллан многому научил меня и во многом сформировал. Я ему признательна. Но я не люблю его. Вот что я хотела сказать. Хочешь ещё кофе?

— Да, спасибо.

— Я сварю. — Орланда встала, походка у неё была чувственная, хоть это получалось само собой, ненамеренно, и он снова выругался про себя, кляня судьбу.

— Почему же ты рассталась с ним?

Она с грустным видом рассказала про Макао.

— Я позволила этому парню уложить себя в постель и спала в ней, хотя между нами ничего не было, ничего: бедняга выпил лишнего и ни на что не годился. На следующий день я сказала ему, что он был великолепен. — Это прозвучало спокойно и прозаично, но Бартлетт почувствовал скрытую за внешней невозмутимостью боль. — И все как бы ничего, но кто-то донес Квиллану. Как и следовало ожидать, он был взбешен. А я не нашла что сказать в свою защиту. Это случилось... Квиллан тогда был в отъезде. Я понимаю, это не оправдание, но я уже научилась получать удовольствие в постели и... — По её лицу пробежала тень. Она пожала плечами. — Джосс. Карма. — Таким же негромким голосом она поведала о мести Квиллана. — Он такой, Линк. Ему было от чего прийти в бешенство, я провинилась.

Под шипение пара стали падать первые капли кофе. Не переставая говорить, она нашла чистые чашки, свежее домашнее печенье и новую накрахмаленную скатерть, но мысли обоих были сосредоточены на любовном треугольнике.

— Я по-прежнему иногда вижусь с ним. Так, поговорить. Мы теперь только друзья, и он относится ко мне хорошо, а я делаю что хочу, встречаюсь с кем хочу. — Она выключила пар и повернулась к нему. — Мы... четыре года назад у нас родился ребенок. Я хотела его, а Квиллан нет. Он сказал, что я могу рожать, но должна сделать это в Англии. Девочка сейчас в Португалии с моими родителями: отец на пенсии, и она живет с ними. — По щеке у неё скатилась слеза.