Чужак в стране чужой (Чужак в чужой стране) - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 119

— Тепло, Бен, тепло. Но еще не горячо.

— Как это?

— Чувство, заставившее тебя бежать, называется совсем иначе. Ты можешь сказать, что такое «любовь»?

— Что? Слушай, да брось ты эти свои штучки. Этим вопросом занимались все, от Шекспира до Фрейда, и никто еще не дал мал-мала вразумительного ответа. Я только знаю, что она причиняет страдание.

— Не знаю уж, как там Шекспиры, — ядовито заметил Джубал, — но я могу дать тебе совершенно точное определение. Любовью называется такое состояние, когда счастье другой личности становится для тебя важнее твоего собственного.

— Ну, с этим я, пожалуй, и соглашусь, — кивнул Бен. — Именно такие чувства и вызывает у меня Джилл.

— Прекрасно. Значит, ты утверждаешь, что так хотел сделать Джилл счастливой, что чуть не заблевал всю комнату и был вынужден спасаться паническим бегством?

— Слушай, подожди секунду! Я же совсем не говорил…

— А может, это было некое другое чувство?

— Я же просто говорю… — Бен осекся, помолчал с минуту и продолжил совсем уже иным голосом: — Ну да, я ревновал. Но честно, Джубал, в тот момент я мог поклясться, что ничего подобного нет и в помине. Я проиграл и давно уже с этим смирился — кой черт, я же и Майка не стал любить ни на вот столько меньше. Ревность бессмысленна, она никуда не ведет.

— Не ведет туда, куда тебе хочется, это уж точно. Ревность — это болезненное состояние, а любовь — здоровое. Незрелый разум зачастую их путает, либо считает, что чем больше любовь, тем больше и ревность, когда в действительности они почти несовместимы, одна почти не оставляет места для другой. Действуя на пару, они производят невообразимую сумятицу, что, по всей видимости, с тобой и случилось. Когда твоя ревность подняла голову, ты не смог взглянуть ей в глаза и позорно бежал.

— Джубал, ты все-таки учти обстоятельства! Этот гарем коллективного пользования ошарашил бы кого угодно. И пойми меня правильно, я любил бы Джилл, даже будь она двухдолларовой шлюхой. Каковой она не является. Со своей точки зрения Джилл абсолютно моральна.

— Я знаю, — кивнул Джубал. — Джилл обладает такой непрошибаемой невинностью, что попросту не может быть аморальной. Боюсь, — он слегка помрачнел, — что мы с тобой, Бен, не смогли бы жить в соответствии с идеальной моралью этих людей — нам недостает их ангелической невинности.

— Так ты считаешь все эти штуки моральными? — поразился Бен. — Я же имел в виду, что Джилл не знает, что делает нечто дурное, — Майк ей совсем голову заморочил, — и Майк тоже этого не знает, он же с Марса, ему в детстве ничего такого не объясняли.

— Да, — подтвердил Джубал, — именно так я и считаю. По моим представлениям, все, что делают эти люди — все эти люди, а не только старые наши знакомые, — совершенно морально. Я еще не вдавался в подробности, но… да, абсолютно все. Вакханалии, бесстыдный обмен партнерами, коммунальная жизнь, анархические порядки, да все что угодно.

— Джубал, ты меня просто поражаешь. Если ты и вправду так думаешь, почему бы тебе не влиться в эту ихнюю коммуну? Они встретят тебя с распростертыми объятьями. Они устроят в твою честь праздник — Дон только и мечтает, что целовать твои ноги и верно тебе служить, я ничуть не преувеличиваю.

— Нет, — вздохнул Джубал. — Вот если бы пятьдесят лет назад… Но теперь? Теперь, брат мой Бен, такая невинность мне недоступна. Слишком уж долго жил я в браке с некоей своей разновидностью безнадежности и зла, чтобы омыться живой водой и тут же обрести утраченную невинность. Да и был ли я когда-нибудь невинным?

— Майк считает, что ты и сейчас преполнен «невинности» — только он не пользуется этим словом. Это мне сказала Дон.

— Тем более, мне не хотелось бы его разочаровывать. Майк видит свое собственное отражение — я по профессии зеркало.

— Струсил, струсил.

— Абсолютно верно, уважаемый сэр! Но меня беспокоит не их мораль, а опасности, угрожающие им извне.

— Да какие там опасности? В этом смысле у них все тихо.

— Ты так думаешь? Покрась обезьяну в розовый цвет и запусти ее в клетку к коричневым, они разорвут ее в клочья. Эти невинненькие буквально напрашиваются на мученическую смерть.

— Джубал, ты впадаешь в мелодраму.

— А если и так, уважаемый сэр, разве это снижает серьезность сказанного мною? Во времена оны святых сжигали на кострах, ты и это назовешь мелодрамой?

— Да чего ты сразу, у меня и в мыслях не было тебя злить. Я просто хотел сказать, что такие опасности им просто не грозят, — в конце концов, это же не средние века.

— Правда, что ли? — Джубал изобразил комическое недоумение. — А я как-то и не заметил больших изменений. Ты знаешь, Бен, схема, подобная Майковой, предлагалась этому пакостному миру многажды — и каждый раз бывала им раздавлена. Онайдская община очень смахивала на это ихнее Гнездо, и она просуществовала некоторое время, но это же в глухой местности, никаких тебе любопытных соседей. Или возьми ранних христиан — анархия, коммунизм, групповой брак, да даже поцелуй братства — Майк многое у них позаимствовал. Хм-м… если он подцепил этот поцелуй именно у них, я бы ожидал, что мужчины целуются и с мужчинами.

— Я не хотел тебе говорить, — смутился Бен. — Но только в этом нет ничего голубого.

— У ранних христиан тоже не было. Ты что, считаешь меня полным идиотом?

— Без комментариев.

— Благодарю вас. Я бы никому не посоветовал лезть с братскими поцелуями к священнику какой-нибудь теперешней бульварной церкви — примитивное христианство давно и успешно забыто. Раз за разом повторяется одна и та же печальная история: прожекты идеального братства, где все общее — и все всех любят, прекрасные надежды и высокие идеалы — затем преследование и крах. — Джубал горько вздохнул. — Раньше я боялся за Майка, теперь меня тревожит вся их компания.

— А как, по-твоему, я себя чувствую? Джубал, я никак не могу принять твои благостные теории. То, что они делают, — этого нельзя делать.

— Это что, тот самый эпизодик застрял у тебя в горле?

— Ну-у… и не только.

— Но по большей части. Знаешь, Бен, этика секса — проблема очень заковыристая. Каждый из нас вынужден вслепую, на ощупь искать мал-мала приемлемое ее решение — либо жить по нелепым, неработоспособным, пагубным нормам так называемой «морали». Почти все мы знаем, что этот кодекс плох, почти каждый из нас его нарушает. Но мы платим ему отступного — чувством вины и лицемерной болтовней. Так ли, сяк ли, но эта безнравственная «мораль» катается на нас, дохлая и зловонная, «альбатросом на шее». Вот так и ты, Бен. Ты считаешь себя свободной личностью и напропалую нарушаешь нормы морали. Но, столкнувшись с новой для себя проблемой сексуальной этики, ты сверяешь ее со все тем же иудео-христианским кодексом — и твой желудок рефлекторно сжимается, из чего ты делаешь вывод, что ты прав, а они не правы. Фи. «Божий суд» и тот был бы надежнее. Твой желудок не отражает ничего, кроме предрассудков, вбитых в твою голову еще до того, как в ней появилась хоть капля разума.

— А как насчет твоего желудка?

— Он тоже не отличается особым умом — но я не позволяю ему командовать моей головой. Майк пытается сконструировать идеальную этику, его смелость меня восхищает. Он понимает, что для начала нужно выкинуть на помойку общепринятые нормы сексуального поведения, — и тем восхищает меня вдвойне. Философы — большая их часть — не решаются на такое; они принимают как данность все основы существующих норм — моногамия, устройство семьи, воздержание, телесные табу, общепринятые ограничения на половой акт и так далее, и так далее — и занимаются всякой дребеденью, вплоть до дискуссий: голая женская грудь — это прилично или неприлично?

Но по большей части они придумывают, как бы это так половчее заставить нас соблюдать эти нормы, не обращая внимания на бесчисленные доказательства того, что чуть ли не все трагедии, какие они видят вокруг, связаны скорее с самим кодексом морали, чем с его нарушениями.