Бронзовый щелкунчик: Волшебные сказки - Писарев Владимир Александрович - Страница 46

Тут старичок с побегов вьюнка спелых коробочек набрал. Вот они, коробочки: сухие, ребристые, внутри зернышки что погремушечки побренькивают, а снаружи иголочки острые во все стороны торчат. Отдал Боровик коробочки Ерофею и на прощание одно лишь сказал:

— Знаю я, что доченька у царя есть, царевна Мария. Пусть же будут ей подарком эти зерна…

И вернулся Ерофей в крепость, запряг в телегу коня, за землей в плодородную долину поехал. Три недели землю возил, вдоль стен крепостных укладывал, потом разрыхлил ее хорошенько, коробочки колючие разломал, семена из них извлек да в землю и высыпал.

Прошло несколько лет. Разросся вьюнок, по крепостным стенам побеги пустил, нежным зеленым кружевом, россыпями голубеньких цветочков украсил кирпичную кладку. Теперь крепость выглядела совсем по-другому, она утратила свою былую угрюмость и, более того, радовала взор всякого путника, оказавшегося в этих местах.

И все бы хорошо, так и жил бы грозный царь в этой крепости, если бы однажды не повстречал Боровика.

А случилось это в лесу, во время веселого пира, учиненного царем по случаю удачной охоты.

Пир как пир: здравицы в честь государя звучат, шуты да скоморохи его веселят, каждый стрельбу его меткую славит. Хмелен царь, благодушен, да только вдруг слышится ему, будто бы зовет его ктото, будто бы по имени окликивает.

Удивился он, руку в перстнях приподнял, застолье угомонил. Осмотрелся вокруг, глядь — а неподалеку в малиннике старик Боровик стоит, на охотников с укоризной посматривает, головой покачивает.

— А тебе чего надо? — спрашивает царь.

— Скажи, премудрый повелитель, можно ли живность ради забавы губить? Ведь вы и половину того, что нынче набили, с собой не увезете, в лесу побросаете.

Рассердился государь, очи свои ясные насупил и Боровику в ответ:

— Верно говоришь: и дичи взяли много, и позабавились изрядно — на то и охота. Но одно лишь пойми, старик, мне в этом деле советов не надобно. А коли ты поучать меня вздумал, то знай, что я в долгу не останусь. Прикажу взять тебя да на цепь посадить, да в клеть упрятать!

Усмехнулся старичок и всего-то в ответ:

— Понапрасну гневаешься, государь, понапрасну стращаешь. Хоть и властелин ты этого края, но знай, что меня тебе не одолеть…

Обомлел государь от дерзости такой, помолчалпомолчал да, недолго думая, велел собаками старца травить. Псов с поводков спустили, те с веселым лаем на старика было бросились, но он им лишь посохом пригрозил, так они мигом и присмирели, хвосты поджали, на место воротились. Егеря их опять поднимают, поводками стегают-хлещут, плетьми бьют, а все попусту, — видать, побаиваются псы старика. А тот повернулся да в глубь леса ушел.

Государь пуще прежнего гневается, досаду на егермейстере своем отливает, требует Боровика изловить. С царем не поспоришь, и пришлось старому егермейстеру во главе охотничьей команды в погоню пуститься. А Боровик время зря не теряет, все дальше и дальше уходит, царевых людей в болото заманивает. В камышах-тростниках мелькает, через пенечки замшелые скачет, по брусничным полянкам, по россыпям грибов мухоморов поторапливается, а охотники — следом. И теперь уже трудно сказать, как оно получилось, что егермейстер, с кочки на кочку перепрыгивая, на змеиное гнездо наступил, на целый клубок болотных гадюк.

Испугался он, прочь отпрянул, но на беду свою оступился да прямо в трясину и рухнул. Пока охали охотники, пока ахали, над ним уже и ряска болотная сомкнулась. Так и пропал егермейстер!

Приуныли егеря, с пустыми руками к повелителю своему вернулись. То-то рассердился он! Вот ругает их, уму-разуму учит, а сам и не поймет, то ли слышится ему, то ли в самом деле старичок его снова окликивает. Умолк царь, прислушался, голову вверх задрал да Боровика в кроне старого клена разглядел — вот он, злыдень этакий, пальчиком грозит, охотников наказать обещается.

Не удержался государь, самолично за лук взялся. Стрелу пустил, а она-то в ветвях заплутала да обратно, прямо на голову ему и свалилась, благо лишь, что не острым концом. Застонал он, за макушку ушибленную схватился да тут же повелел клен рубить, чтобы злодея наконец-то достать.

Боровик над пришибленным царем потешается, все шуточками его осыпает, а охотники тем временем за топоры взялись, дерево рубить начали. Рубят, но не знают, что в дуплах клена гнезда осиные сокрыты. Вылетели потревоженные осы, звонким роем людей окружили, жалить принялись.

Суматоха! Собаки воют, лошади мечутся, а охотники топоры побросали, царя на коня усадили да из леса прочь. А осы-то разъярились, не отстают. Лошади скачут неровно, из стороны в сторону бросаются, а всадники один за другим на землю так и летят. Сам государь на дороге меж конских копыт оказался, ушибся сильно. Дальше ехать верхом побоялся, до самой крепости пешком шел.

Да, не думал он так возвратиться… Мрачен, грозен словно туча черная. В покои свои шагает, зубы стиснул, видеть никого не желает. А тут навстречу ему жена и дочурка. Увидала Мария отца, сразу к нему на руки да пташкой щебечет:

— Милый папенька, ты мне зверюшек из леса привезти обещался: олененка, зайчонка, ежа. Где же они?

— Злой старик помешал, — хмурится отец, — а то были бы тебе зверюшки.

— Вот жалость, — огорчается Мария. — А я им и постельки, и корм приготовила. А сейчас, папенька, давай на главную башню поднимемся. Давно я там не была.

Хоть и утомился государь, хоть и не в духе, а отказать любимой доченьке не может, вместе с ней и царицей в башню, на винтовую лестницу идет.

Надо сказать, что каждый такой подъем был для Марии своего рода подарком. С высоты открывался вид на живописный, цветущий край. Вот от горизонта до горизонта высятся укрытые лесами горы.

Между ними таятся ущелья, пестрыми коврами простираются долины. И реки словно огромные серебряные змеи скользят меж гор и холмов.

Мимо башни степенно плывут облака, то и дело мелькают птицы, слышно жужжание пчел и гудение шмеля. И пчелы, и шмели, и осы — все кружат вокруг голубеньких цветочков вьюнка, поднявшегося от земли до самого верха башни. А в каждом цветке угощение: нектар и пыльца.

Вот пчелка юркнула в молоденький, едва распустившийся бутон, собрала нектар и тут же обратно. Шмелю-толстяку труднее — он и лапками лепестки раздвигает, и так и сяк в цветок протискивается, а полосатая попка и прозрачные крылышки все равно снаружи торчат.

Тут царевна набралась смелости и пальчиком по крылышкам его погладила. И боязно ей, и смешно, а шмель жужжит недовольно — кто это, мол, его тревожит.

Царь тем временем велел слугам пшена принести. Вот и новая забава дочурке: пригоршню зерна наберет, руку вперед вытянет, стоит ждет, пока какая-нибудь отважная пичужка осмелится корм взять. Вот одна подлетит, зернышко схватит и тут же прочь, вот еще одна, а потом уже и другие, глядя на них, расхрабрятся, все пшено из ладошки перетаскают.

Весело царевне, весело царю, и время за забавой быстро летит.

Но вот день прошел, наступила ночь. Спит маленькая царевна, и снится ей сон. Вот она будто бы не в спаленке своей, а в огромном бутоне. Мимо нее плывут облака, вверху солнышко светит, а гдето далеко-далеко внизу земля, укрытая ярким ковром, сотканным из лугов, лесов, рек и озер. Вдруг вовнутрь цветка с оглушительным жужжанием влетает большущая, размером с человека, пчела.

— Здравствуй, Вьюнок! — жужжит пчела.

— Здравствуй, пчелка, — отвечает Мария, с этими словами берет кувшин с душистым нектаром и потчует гостью.

Но тут прилетает огромная оса, а потом еще и полосатый, мохнатый шмель-толстяк, и все угощаются нектаром, и все благодарят царевну, и все называют ее не иначе как Вьюнком.

Вот такой удивительный сон снится Марии, и спит она мирно, с доброй улыбкой на устах.

Спит и царь в опочивальне своей, и ему снится сон. Снится, будто бы идет он по болоту, с кочки на кочку переступает, через гнезда змеиные перешагивает. Вдруг почудился ему знакомый голос, голос егермейстера погубленного.