О, счастливица! - Хайасен Карл - Страница 68

Он покачал обгоревшим на солнце членом, заставив Эмбер выстрелить снова. На этот раз кольт чуть не выскочил у нее из руки. Пуля прошла между Бодом и Пухлом, прорезав мангровые заросли и шлепнув по воде.

Пока листья и ветки кружились над лодкой, демонический краб неожиданно отвалился с налитой руки Пухла. Животное, как выяснилось, давно подохло. Пухл пнул тошнотворный голубой панцирь и пробормотал:

– Вот сука!

Бод Геззер поднял перед Эмбер руки:

– Ладно, милочка, брось эту сраную пушку. Мы тебя поняли.

– Объясни своему дружку.

– Не беспокойся. Он с нами.

– Хуй там, – сообщил Пухл. – Только когда мы с ней чутка конфетку пососем.

Бод с отвращением нахмурился. Этот человек просто непостижим – никакого понимания приоритетов. Вообще никакого понимания.

– Он настаивает, полковник, – заметила Эмбер.

– Что я могу сказать? Порой он полный придурок.

– Пристрелить мне его, как по-вашему?

– Я бы не стал.

Пухл изучал зараженную руку будто сломанный карбюратор.

– У меня там до сих пор этот ебаный коготь, бля!

– Не все сразу, – утешил Бод Геззер. – Оденься, и пойдем искать бритоголового.

– Сначала моя дорогая Эмбер у меня в рот возьмет.

– Возьмет она у тебя, щас. Жопу твою несчастную она на тот свет возьмет.

– А вот и нет, мне так не кажется. Мне, кажись, должно маленько свезти.

– Это еще что значит?

– Это значит, что Эмбер никого не застрелит. Вот что это значит, уж не сомневайся.

Он шагнул к ней – преувеличенно подчеркнутый гусиный шажок а-ля Гитлер. Потом еще один. Теперь она сжимала револьвер обеими руками.

– Он нарывается, – предупредила она Бода.

– Да уж вижу. По-моему, это все чертов клей.

Пухл хихикнул:

– Это не клей, полковник. Это, блядь, настоящая любовь.

И с легкомысленным кличем напал. Эмбер нажала на курок, но услышала лишь слабый безобидный щелчок. Револьвер не выстрелил – барабан провернулся, боек уда-Рил, но пуля не вылетела.

Потому что в том гнезде не было пули – а вместо нее маленький клочок бумаги, в песке, пятнах пота и соленой воды, туго скрученный до размера отверстия. Если бы Эмбер достала этот клочок и рассмотрела, она увидела бы шесть цифр и силуэт розового фламинго, официальный символ флоридской лотереи.

– Я ж вам грил! – каркнул Пухл.

Он, голый, размахивал выхваченным кольтом в здоровой руке. Эмбер распласталась на песке и водорослях под ним, беззвучно пытаясь освободиться.

– Я ж вам грил, так-то! – Пухла разобрал грубый злобный хохот. – Я ж вам, тварям, грил, что мне свезет!

У Бодеана Геззера не было секса одиннадцать месяцев, его целибат оправдывался тем, что сексуальные отношения с не белыми женщинами противоречат Библии, а все белые женщины, которых он встречал, хотели слишком много денег. И все же его лихорадочно сдерживаемые желания при виде ароматной и доступной Эмбер омрачались дурными предчувствиями.

Ее нежелание обслужить Истых Чистых Арийцев было вполне очевидно из энергичного сопротивления Пухлу, когда тот грубо ее раздевал. И хотя Бода опьянил вид грудей Эмбер, выпрыгнувших из камуфляжа «Мшистый дуб», его тем не менее беспокоило участие в изнасиловании белой христианки европейского происхождения – и то, к чему это могло привести. На самом деле Бод кочевряжился бы, окажись она негритянкой или кубинкой – не столько из-за аморальности преступления, сколько из-за возможных проблем с законом. В отличие от Пухла, Бод Геззер провел немало месяцев за решеткой и знал, что это дело не стоит ограбления «Бургер-Кинг», угона «кадиллака» и даже двух минут ебли натуральной блондинистой киски. Изнасилование относилось к тяжким преступлениям, а уж во Флориде изнасилование белой женщины – пусть даже белым мужчиной – могло обернуться долгой отсидкой в не шибко живописном Старке [46].

И еще Бод знал, что Пухл в его теперешнем умственном состоянии для подобной логики неуязвим. Боду только и оставалось держать кольт и стоять, надеясь, что много времени все это не займет, надеясь, что они не будут сильно шуметь. Дрожь возбуждения, порожденная наготой Эмбер, уже скончалась от розовозадого зрелища качающего Пухла – грязный, хрюкает, пускает слюни как идиот. Отталкивающие виды и запахи живо напомнили Боду Геззеру о множестве гигиенических недочетов компаньона и погасили последнюю искру соблазна присоединиться к веселью.

– Тихо лежи! Лежи тихо! – пыхтел Пухл.

– Поторапливайся, – вмешался Бод, оглядываясь через плечо. Бритоголовый Фингал с катушек слетит, если увидит, что происходит.

– Войти не могу! Да заставь ты ее лежать тихо, ебаный в рот! – Пухл всем весом пытался удержать Эмбер. Его ляжки облепило талассией. – Пушка блядская тебе на что?! – заорал он партнеру.

– Твою мать!

Бод встал на колени и приставил ствол к голове Эмбер. Она перестала извиваться. Глаза под прядями светлых волос сузились с пониманием – никакого холода и дикой злобы, как у той сумасшедшей негритянки из Грейнджа.

Так и должно быть, размышлял Бод. Видишь ствол – перестаешь дергаться.

– А теперь лежи тихо, – выдохнул он. – Скоро все кончится.

– Слушай мужчину. – Пухл схватил запястья Эмбер, отдирая их от ее груди. – И губы свои… чтоб выпятила и надула… ну типа как у Ким Бейсингер, сама знаешь.

– Хорошо – при одном условии, – отозвалась Эмбер. – Скажи мне свое имя.

– Какого хуя?!

– Я не могу заниматься любовью с мужчиной, пока не узнаю его имени, – сообщила она. – Не могу, и все, мне проще умереть.

– Не дури, – приказал Пухлу Геззер.

Пухл, заведя руки Эмбер ей за голову, перевел дыхание.

– Гиллеспи, – сказал он. – Онус Гиллеспи.

Бод вздохнул с облегчением – такое странное имя, что он решил: Пухл его просто выдумал.

Эмбер хладнокровно кивнула:

– Очень приятно, Отис.

– Не, Онус. О-нус.

– О! А меня зовут Эмбер. – Она невинно моргнула. – Эмбер Бернштейн. Берн-штейн.

Бодеана Геззера словно осел лягнул в живот.

– Отвали! – заорал он на Пухла.

– Нет, сэр!

– Ты что, не слышал? Она… она еврейка!

– Да хоть вьетконговка, мне насрать. Засажу ей щас своего молодца.

– Нет! НЕТ! Отвали, это приказ!

Пухл закрыл глаза и попытался отвлечься от брюзжания. Хилтон-Хед, говорил он себе. Ты и Блонди в Хилтон-Хед, занимаетесь этим на пляже. Нет, еще лучше – занимаетесь этим на балконе ваших новеньких апартаментов!

Но упрямо извивающаяся Эмбер доводила его до белого каления – все равно что пытаться отыметь угря. К тому же Пухл обнаружил, что в заглюченном от клея состоянии вряд ли способен на твердую как бриллиант первоклассную эрекцию.

– Ни один белый христианин, – мрачный, как коронер, Бод навис над ним, – ни один белый христианин не будет изливать свое семя в безбожное дитя Сатаны!

Эмбер на секунду прекратила свои увертки, дабы сообщить, что ее отец – раввин. Бод Геззер издал погребальный стон. Пухл свирепо уставился на него:

– Побеспокойся-ка лучше о своем ебаном семени. И отвернись, шоб я мог посеять свое!

– Отставить! Как командир Истых Чистых…

Пухл приподнялся на колени и рукой без клешни выхватил у полковника пистолет. Ткнул им в горло Эмбер и приказал ей раздвинуть ноги.

Бод вспомнил про «беретту» колумбийца за поясом. Подумал было ее извлечь – не ради Эмбер, а для подкрепления своего высшего чина. Бод понимал, что без крутых перемен с дисциплиной неоперившаяся милиция вскоре развалится на куски.

Его ступор лишь усилило неожиданное появление Фингала, юного шантажиста собственной персоной, спотыкающегося среди деревьев. Щеки его вспухли, штаны промокли, а будто вывернутые руки со сжатыми кулаками были странно вытянуты в стороны, точно у пугала. При виде голого майора Пухла, взгромоздившегося на Эмбер, Фингал с ревом очертя голову бросился в атаку.

Бодеан Геззер изготовился было перехватить злополучного бритоголового, как вдруг на берегу за его спиной что-то взорвалось. Пухл соскочил с Эмбер, будто в заднице у него были пружины. Потом Бод услышал пугающе тяжкий стук, который, как он позже узнал, оказался ударом приклада «ремингтона» по его собственному черепу.