Купание голышом - Хайасен Карл - Страница 81

– Спасибо, что поправил, – сказал Ред, думая: «Боже, только бы этот идиот не зарыдал у меня на плече».

Тул указал на деревянный крест:

– Он хоть был «мужем, отцом, сыном, братом», а я – ничё из этого, Ред. У меня нету ни жены, ни семьи… один вшивый кузен, и тот, етить его, сидит в Старке, прачечную ограбил.

На этом у Реда Хаммерната лопнуло терпение. По его мнению, не было ни одной разумной причины человеку его положения стоять на обочине внутриштатной дороги 441 субботним вечером в компании волосатого полудурка с пулей между ягодиц, у которого внезапно начался кризис среднего возраста, и все из-за того, что какой-то дохлый мекс забыл застегнуть свой проклятый ремень безопасности.

Не задумываясь, Ред треснул Эрла Эдварда О'Тула по голове. Это было неразумное решение, которое Тул расценил как недопустимый недостаток уважения к его персоне.

– Послушай, ты, тупая наркоманская горилла, – начал Ред. – Полмиллиона моих денег лежат в этом пикапе, как большая дымящаяся куча канючьего дерьма, открытая всем ветрам, и любой нарк в кроссовках может схватить их и слинять за пять секунд. Честно говоря, я не знаю, что на тебя нашло, сынок, но пока я считаю до десяти, ты выдернешь этот дебильный крест из земли, и мы валим отсюда на «додже» к чертовой матери. Ты меня понял?

Тул не пошевелился, даже чтобы стереть брызги слюны Реда с комбинезона.

– Один… – пыхтел Ред, – два… три… четыре… – Он понятия не имел, что делать, если упрямый осел откажется повиноваться. Еще раз его ударить?

К неизмеримому облегчению Реда, Тул медленно встал и сказал:

– Ты – босс.

Он здоровенными ручищами ухватил перекладину белого креста и неторопливо вытащил его из земли, стараясь не расщепить дерево.

– Пора ехать, блин, – сказал Ред. – Давай, поспеши.

– Тебе не пора, шеф.

– Чего?

«Забавно, – подумал Ред, – как у человека все шарики могут заехать за ролики от одного паршивого хлопка».

– Что ты сказал? – весьма легкомысленно переспросил он.

Эрл Эдвард О'Тул встал между Редом и грузовиком, своим широким силуэтом загораживая огни фар. Ред ощутил себя маленьким и впервые испугался. Он похолодел, услышав дыхание Тула, медленное и спокойное по сравнению с его собственным.

С унылым любопытством Ред смотрел на возвышающуюся над ним тень.

– Что дальше, ты, тупая обезьяна?

– Веди себя тихо, – посоветовал Тул.

Сэмюэл Джонсон Хаммернат увидел, как гигант воздымает руки к небу, на мгновение силуэт креста Пабло Дуарте нарисовался на фоне перламутровых облаков, и больше Ред ничего уже не видел.

Убийство Эверглейдс, совершаемое Редом Хаммернатом и такими, как он, коварно, незаметно и недраматично. В отличие от более телегеничных форм загрязнения, удобрения, тоннами текущие с плантаций сахарного тростника и овощных ферм Южной Флориды, не порождают зловонных от дохлой рыбы приливов или отвратительных картин гниющих звериных трупов. Напротив, фосфаты и прочие сельскохозяйственные загрязнители работают скромно, разрушая водорослевый ковер, так называемый перифитон, илистую коричневую грязь, что лежит под рекой травы и ее питает. Как только перифитон начинает умирать, уплывают маленькие рыбки, которые гнездятся и кормятся в нем. За ними следуют белые и серые цапли, синежаберники и большеротые окуни, и так далее, вверх по пищевой цепочке. Скоро меч-трава засыхает и увядает, ее сменяют волны рогоза и других водных растений, цветущих на потоках фосфора буйным цветом, но предоставляющих жалкое убежище исконным птицам и зверям.

Главной задачей правительственного проекта восстановления Эверглейдс было уменьшить непрерывный поток искусственных удобрений. Сахарные бароны и крупные фермеры нехотя подчинились, поскольку не могли больше полагаться на прикормленных политиканов и гнать Управление по охране окружающей среды и прочих инспекторов взашей. И хотя строительство специальных водоемов для фильтрации некоторых загрязнителей обещало успех, Эверглейдс все равно умирали со скоростью двух акров в день, когда Чарльз Регис Перроне вершил свой скорбный одинокий переход через Локсахатчи.

Он проклинал едкую трясину, стянувшую с его ног носки, прутья меч-травы, разодравшие в клочья майку и боксеры, заросли кувшинок и листья пузырчатки, затруднявшие его бегство. Ростки недавно зацветшего рогоза возвещали присутствие удобрений в воде, но не это беспокоило Чаза. Он знал, что фосфор не токсичен, как, скажем, мерзкие бактерии или нечистоты. Он также понимал, что низкие концентрации, отмеченные в Локсахатчи, радушнее к местной жизни, чем преступные концентрации в водах, граничащих с полями Реда Хаммерната.

Тем не менее Чаз Перроне пересекал колышущееся под ветром болото в панике – он боялся, что Ред и его громила-оруженосец крадутся за ним, боялся прожорливых насекомых – разносчиков заразы, боялся мокасиновых щитомордников с их ядовитыми зубами, кровососущих пиявок и оленьих клещей, страдающих водобоязнью рысей и вырождающихся пум, аллигаторов, чьи сиплые любовные призывы нарушали хрупкую тишину…

Чаз не видел никакой иронии в своем положении, он всегда считал себя скорее свидетелем, чем главным обвиняемым в деле отравления дикой природы. Он считал, что обвинять в гибели Эверглейдс ученых-проституток вроде него самого – такая же глупость, как обвинять в раке легких врачей, спонсируемых табачными компаниями, которые десятилетиями настаивали на безвредности сигарет. Истина заключалась в том, что людям предназначено курить, что бы ни говорили разные там тупые исследователи. Точно так же городам и фермам предназначено избавляться от жидких отходов самым дешевым и эффективным способом – сливать их в общественные воды, – невзирая на опасность для окружающей среды.

«Нельзя противиться человеческой природе, – рассуждал Чаз, – поэтому надо, так сказать, плыть по течению».

Начав работать на Реда Хаммерната секретной биоституткой, он ознакомился с экологией Эверглейдс настолько, чтобы вести беседы с коллегами и не выказать себя невежественным жуликом. Из своего краткого курса он вспомнил, что жирная грязь, по которой он сейчас бредет, каким-то смутным образом важна для экологии и что остальные ученые в шутку называют ее «обезьяньей блевотиной», – Чаз заново оценил это определение.

Он терпеть не мог мокнуть, в том числе и в тепличных условиях – отказывался даже на цыпочках ходить на отмелях загородных клубов за заплутавшим мячиком для гольфа. Мысль о прогулке по темному болоту с голым хозяйством и без оружия так ужасала, что Чаз даже думать об этом подолгу не мог, чтобы не сломаться. Небо прояснялось, вода поблескивала под звездами, и он наконец различал очертания теней. Особое внимание он уделял тем, что хоть слегка напоминали аллигаторов, – о том, что их тут изобилие, говорило громогласное урчание со всех сторон. Чаз вспомнил из общей герпетологии, что подобные территориальные выступления в основе своей сексуальны, и задался вопросом, чего ему следует опасаться больше: что его сожрут или что его изнасилуют? Он знал, что у большинства змей два действующих пениса – студенты-биологи по этому поводу неизменно веселились, – но не мог вспомнить, как оснащены крокодилы. Вскоре его частый ночной кошмар о съедении двухголовым аллигатором сменило видение еще более душераздирающее.

Вдали маячила рощица, оазис сухой земли посреди мокрой саванны. Чаз с дикой скоростью похлюпал к нему, подгоняемый кошмарной перспективой двойного изнасилования пятисотфунтовой возбужденной ящерицей. Меч-трава нещадно резала его, но он бежал, не склоняя пред ней головы. Лишь когда Чаз достиг поросшего кустами холмика сухой земли и упал под лавром, он сделал паузу, чтобы осознать всю глубину постигшего его несчастия.

Его мускулы болят от усталости и обезвоживания.

Его спина горит от осыпавшей ее картечи.

Его руки и торс до крови исполосованы травяными лезвиями.

Его лицо покрывает гудящий ковер из москитов.

Его промежность и бедра загадочным образом зудят.