(NB! Эти стихи в Москве назывались “про красного офицера”, и я полтора года с неизменным громким успехом читала их на каждом выступлении по неизменному вызову курсантов)

“Об ушедших – отошедших…”

Об ушедших – отошедших —

В горний лагерь перешедших,

В белый стан тот журавлиный —

Голубиный – лебединый —

О тебе, моя высь,

Говорю, – отзовись!

О младых дубовых рощах,

В небо росших – и не взросших,

Об упавших и не вставших, —

В вечность перекочевавших, —

О тебе, наша Честь,

Воздыхаю – дай весть!

Каждый вечер, каждый вечер

Руки вам тяну навстречу.

Там, в просторах голубиных —

Сколько у меня любимых!

Я на красной Руси

Зажилась – вознеси!

Октябрь 1920

Волк

Было дружбой, стало службой.

Бог с тобою, брат мой волк!

Подыхает наша дружба:

Я тебе не дар, а долг!

Заедай верстою вёрсту,

Отсылай версту к версте!

Перегладила по шерстке, —

Стосковался по тоске!

Не взвожу тебя в злодеи, —

Не твоя вина – мой грех:

Ненасытностью своею

Перекармливаю всех!

Чем на вас с кремнем-огнивом

В лес ходить – как Бог судил, —

К одному бабьё ревниво:

Чтобы лап не остудил.

Удержать – перстом не двину:

Перст – не шест, а лес велик.

Уноси свои седины,

Бог с тобою, брат мой клык!

Прощевай, седая шкура!

И во сне не вспомяну!

Новая найдется дура —

Верить в волчью седину.

Октябрь 1920

“Не называй меня никому…”

Не называй меня никому,

Я серафим твой, легкое бремя.

Ты поцелуй меня нежно в темя,

И отпусти во тьму.

Все мы сидели в ночи без света.

Ты позабудешь мои приметы.

Да не смутит тебя сей – Бог весть! —

Вздох, всполохнувший одежды ровность.

Может ли, друг, на устах любовниц

Песня такая цвесть?

Так и иди себе с миром, словно

Мальчика гладил в хору церковном.

Духи и дети, дитя, не в счет!

Не отвечают, дитя, за души!

Эти ли руки – веревкой душат?

Эта ли нежность – жжет?

Вспомни, как руки пустив вдоль тела,

Закаменев, на тебя глядела.

Не загощусь я в твоем дому,

Раскрепощу молодую совесть.

Видишь: к великим боям готовясь,

Сам ухожу во тьму.

И обещаю: не будет биться

В окна твои – золотая птица!

25 ноября 1920

Чужому

Твои знамена – не мои!

Врозь наши головы.

Не изменить в тисках Змеи

Мне Духу – Голубю.

Не ринусь в красный хоровод

Вкруг древа майского.

Превыше всех земных ворот —

Врата мне – райские.

Твои победы – не мои!

Иные грезились!

Мы не на двух концах земли —

На двух созвездиях!

Ревнители двух разных звезд —

Так что же делаю —

Я, перекидывая мост

Рукою смелою?!

Есть у меня моих икон

Ценней – сокровище.

Послушай: есть другой закон,

Законы – кроющий.

Пред ним – все клонятся клинки,

Все меркнут – яхонты.

Закон протянутой руки,

Души распахнутой.

И будем мы судимы – знай —

Одною мерою.

И будет нам обоим – Рай,

В который – верую.

Москва, 28 ноября 1920

“Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе…”

Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе

Насторожусь – прельщусь – смущусь – рванусь.

О милая! – Ни в гробовом сугробе,

Ни в облачном с тобою не прощусь.

И не на то мне пара крыл прекрасных

Дана, чтоб на сердце держать пуды.

Спеленутых, безглазых и безгласных

Я не умножу жалкой слободы.

Нет, выпростаю руки! – Стан упругий

Единым взмахом из твоих пелен

– Смерть – выбью! Верст на тысячу в округе

Растоплены снега и лес спален.

И если всё ж – плеча, крыла, колена

Сжав – на погост дала себя увесть, —

То лишь затем, чтобы смеясь над тленом,

Стихом восстать – иль розаном расцвесть!

Около 28 ноября 1920

“Целовалась с нищим, с вором, с горбачом…”

Целовалась с нищим, с вором, с горбачом,

Со всей каторгой гуляла – нипочем!

Алых губ своих отказом не тружу,

Прокаженный подойди – не откажу!

Пока молода —

Всё как с гуся вода!

Никогда никому:

Нет!

Всегда – да!

Что за дело мне, что рваный ты, босой:

Без разбору я кошу, как смерть косой!

Говорят мне, что цыган-ты-конокрад,

Про тебя еще другое говорят...

А мне что за беда —

Что с копытом нога!

Никогда никому:

Нет!

Всегда – да!

Блещут, плещут, хлещут раны – кумачом,

Целоваться я не стану – с палачом!

Москва, ноябрь 1920

(Взятие Крыма)

И страшные мне снятся сны:

Телега красная,

За ней – согбенные – моей страны

Идут сыны.

Золотокудрого воздев

Ребенка – матери

Вопят. На паперти

На стяг

Пурпуровый маша рукой беспалой

Вопит калека, тряпкой алой

Горит безногого костыль,

И красная – до неба – пыль.

Колеса ржавые скрипят.

Конь пляшет, взбешенный.

Все окна флагами кипят.

Одно – завешено.

Ноябрь 1920

“Буду выспрашивать воды широкого Дона…”

Буду выспрашивать воды широкого Дона,

Буду выспрашивать волны турецкого моря,

Смуглое солнце, что в каждом бою им светило,

Гулкие выси, где ворон, насытившись, дремлет.

Скажет мне Дон: – Не видал я таких загорелых!

Скажет мне море: – Всех слез моих плакать – не хватит!

Солнце в ладони уйдет, и прокаркает ворон:

Трижды сто лет живу – кости не видел белее!

Я журавлем полечу по казачьим станицам:

Плачут! – дорожную пыль допрошу: провожает!

Машет ковыль-трава вслед, распушила султаны.

Красен, ох, красен кизиль на горбу Перекопа!

Всех допрошу: тех, кто с миром в ту лютую пору

В люльке мотались.

Череп в камнях – и тому не уйти от допросу:

Белый поход, ты нашел своего летописца.