Сара Дейн - Гаскин Кэтрин - Страница 80

Когда с осмотром было покончено, причем в довольно церемонной манере, они пили чай в комнате экономки в задней части дома. Сара наблюдала, как ловко эта женщина управляется с серебряным чайником и со спиртовкой. Руки ее делали все аккуратно и легко.

Она приняла чашку и задумчиво помешала чай.

— Вам здесь не слишком одиноко, мадам Бальве? Так далеко от Сиднея…

Француженка пожала плечами.

— Знаете, я ведь занята. Нет времени скучать. Здесь всегда так много дел. Месье де Бурже увидит, что я не ленилась в его отсутствие.

Наблюдая за ее лицом, пока та возилась с чашками, Сара с удивлением отметила на нем выражение, которое невольно показало ей, насколько полно, даже на таком огромном расстоянии, Луи владеет этой женщиной.

III

Сидя перед камином в своем свободном шелковом пеньюаре и держа в руках лист бумаги, Сара прочла те строки, что ей удалось написать.

"Дорогой Луи…"

Она тихонько постукивала пальцами по краю бюро. Ей хотелось написать ему полный отчет об увиденном и услышанном в Баноне за прошедшие три дня, пока все еще свежо в памяти, но даже у этих нескольких строк было какое-то усталое звучание, они были лишены интереса. Она снова макнула перо в чернила, добавила еще несколько слов и снова отложила письмо.

Ей хотелось писать совсем не о Баноне.

Последнюю неделю ее не оставляла одна мысль. Загнанная вглубь, пока Сара занималась отчетами, теперь она снова заняла главное место и требовала внимания. Мысль эта впервые пришла ей в голову одновременно с совершенно очевидными доказательствами ослабления ее положения в колонии со смертью Эндрю. Люди с положением выказали ей подобающее в таких случаях сочувствие, и теперь были готовы забыть о ней, а вместе с ней — и о ее детях.

Дэвида и Дункана, которым было одиннадцать и девять лет, уже невозможно было оградить от того факта, что каждому из бывших ссыльных приходится бороться против пятна, которое лежит на нем. Даже политические заключенные, вроде Джереми Хогана, не были исключением. Вольные поселенцы познатнее и офицеры Корпуса образовали тесный маленький кружок, проникнуть в который не смел надеяться ни один из тех, кто прибыл в Ботани-Бей за преступление. Благодаря своему замужеству и дружбе с Элисон Барвелл Сара была туда допущена. Но со смертью Эндрю все это кончилось, и теперь ее совершенно ясно и намеренно толкали к другому лагерю — к освобожденным, которые громко требовали для себя определенного места в колониальной общине, но которых правящий кружок упорно игнорировал.

Этот факт был абсолютно четко доведен до ее сознания неделю назад. Были разосланы приглашения на день рождения к старшему сыну капитана Тейлора из Корпуса. Эндрю многое сделал для него в свое время в Лондоне, и Дэвид и Дункан всегда были в числе почетных гостей на предыдущих днях рождения юного Тейлора. В этом году приглашения не было, и Сара знала, что они его и не получат. Дэвид это тоже знал. Он лишь раз коснулся этой темы, и то вскользь, с наигранным безразличием пожав плечами. Но Сара заметила, прежде чем он успел отвернуться, что в глазах его мелькнула слеза, а перед ней он ни за что бы не заплакал. Ей было больно за него — еще такой маленький, а уже понимает, что прошлое его матери не простят ни ей, ни ему, ни его братьям.

— Мне все равно, — сказал он. — Да и вообще-то я всегда терпеть не мог этого Джона Тейлора. А тебя я люблю, мамочка.

Потом придет очередь Дункана, подумала она, если только он еще не понял, хотя бы смутно, что чем-то его мать не похожа на прочих женщин. Она вспомнила день, когда они вместе вернулись из города: грязные, в разорванных курточках, Дэвид пытался вытереть запекшуюся кровь со ссадины на лбу. Они оба отказались назвать причину драки, хотя Дункан выглядел растерянным и все посматривал на старшего брата, ища указаний. Дэвид поспешно увел его из комнаты, прежде чем тот что-то попытался рассказать. Сара, провожая их взглядом, была обуреваема мрачными мыслями.

В ту ночь она шагала по кабинету Эндрю, с тоской вспоминая весь этот пустой и одинокий год. Ее положение в колонии было двусмысленным. Ей не присылали приглашений ни на один вечер или прием, которые проводились за это время, и ей пришлось признаться себе самой, что она все еще отчаянно надеялась, что это происходит из деликатного отношения к ее трауру. Но никаких намеков на возможность приглашений в будущем не было. Еще год без признания со стороны госпожи губернаторши будет означать конец тому положению, которое Эндрю завоевал для нее в колонии.

Осознание этого и заставило ее на следующее утро написать мадам Бальве письмо, в котором говорилось о ее намерении приехать с визитом в Банон. Но теперь осмотр фермы и дома закончен, и ей придется рассмотреть стоящую перед ней проблему.

Она нерешительно повертела плотный лист бумаги, лежащий на столе. Если она примет ситуацию такой, как она есть, — это значит, ее сыновьям придется расти в жалких обстоятельствах, промежуточных между помилованными и офицерской кликой. А на ком они смогут жениться? На дочерях бывших ссыльных? Им придется со временем вести ту же борьбу, что вел Эндрю, и как бы ни пытались они отстранить от себя эту мысль, подсознательно они будут возлагать вину за это на мать. А Сара не допустит, чтобы ее жалели собственные сыновья.

Во внезапном порыве она разорвала листок пополам, скомкала его и бросила в огонь.

"Дорогой Луи", — написала она второй раз.

Если бы только Луи вернулся — вот в чем ее спасение. Луи вернется в Банон, без жены и с маленькой дочерью, которая требует заботы. Ни один мужчина не может долго оставаться в подобном положении. Ей следует заставить его на себе жениться. Если она снова станет женой свободного человека, Дэвиду не нужно будет притворяться, что он ненавидит своих друзей, чтобы щадить ее чувства, ему не нужно будет учить Дункана тому, чего нельзя говорить в присутствии матери. Луи все это может сделать для нее, если только захочет.

Она мрачно нахмурилась. Этот год ожидания пока не принес ни единого письма от Луи. Вполне возможно, что он снова женился в Англии, вполне возможно, что он вообще больше не захочет жить в Новом Южном Уэльсе. Многое возможно, и нельзя недооценивать власть мадам Бальве. Эта идея возникла у нее всего неделю назад, но уже полностью завладела ею. Луи должен вернуться, и его нужно каким-то образом заставить на себе жениться.

— Луи! Луи!.. — шептала она. — Почему ты не возвращаешься?

Она в беспомощной ярости думала о расстоянии, их разделявшем, — о расстоянии и о времени. Она с тревогой сознавала, какое количество самых разных влияний может воздействовать на него: другие женщины могут счесть его привлекательным, польстившись на него самого или на его состояние, его может прельстить роскошь и легкость жизни в Лондоне, он может не решиться привезти юную дочь в уединенный Банон. Десятки различных причин могут удержать его вдали от нее. Она со злостью взглянула на листок перед собой. Для того чтобы он достиг Луи, потребуется полгода, а за это время у того может совершенно исчезнуть интерес к Банону.

Ее приводило в ярость осознание собственной беспомощности. Она резко оттолкнула стул и начала ходить взад и вперед по комнате. Как повлиять на человека, который находится на расстоянии тринадцати тысяч миль? Каким образом женщине, которая живет скучной, исполненной тяжкого труда жизнью в колонии, соперничать с блеском лондонского общества? Луи, наверное, вспоминает ее как мать троих детей, которые постоянно цепляются за подол ее старомодных платьев. В ее беседе нет салонного блеска, в ней отсутствует даже таинственная привлекательность мадам Бальве. Шагая по комнате, она крепко сжимала руки. Что делать? Просто написать Луи, что его ферма подвергается скрупулезному осмотру — такому, как ее учил Эндрю? Она замерла. А что, если это не то, что Луи ищет в женщине? Возможно, очаровательная растерянность, а совсем не деловитость способна привлечь его?