Женщина с большой буквы Ж - Барякина Эльвира Валерьевна - Страница 42

Бобби смотрел на край новенького гроба и рассказывал:

– Самолеты в Багдад прибывают из Иордании. Чтобы не угодить под ракету, лететь приходится на высоте тридцать тысяч футов и только потом, уже над самым аэропортом, спиралью нестись вниз. На машине – до Зеленой зоны. Это самое безопасное место в Багдаде – там находятся правительственные офисы и резиденции дипломатов. Но дорогу до блокпоста называют «Шоссе Смерти». Исламисты ходят туда как на работу – взрывать и обстреливать конвои.

Если едешь по городу, упаси Господь пристегиваться. Жвачка, наушники и ремни безопасности – верный признак иностранца, а с иностранцами разговор короткий. Даже торговцев, которые продают импортные товары, и то убивают.

В Багдаде правят не американцы и уж тем более не правительство. Хозяевами улиц являются всевозможные вооруженные группировки. Каждая из них сражается за свое: кто против суннитов, кто против шиитов, кто против иностранцев, кто против богатых, кто против бандитов, кто против их жертв.

– В Ираке идет гражданская война, – вздохнул Бобби. – Свободы, разумеется, стало больше: хочешь – смотри спутниковое телевидение, хочешь – митингуй сколько влезет. Но жить стало труднее всем, кроме курдов. У них, на севере, экономический бум, и туда многие уезжают. Там можно отправлять детей в школы.

– В Багдаде в школы не ходят?

– Ходят. Но в столице самый доходный бизнес – похищение людей. Схватить могут кого угодно и когда угодно. Богачи живут в сараях и ездят на битых драндулетах. Если боевики узнают, что у тебя есть деньги, похищение практически гарантировано. Сейчас даже женятся потихоньку, чтобы посторонние ничего не знали.

– Полиция бездействует?

– В полиции служат те же боевики. Им корочки нужны для того, чтобы безнаказанно грабить и убивать «неверных». Американцы там болтаются между небом и землей. Наши морпехи хороши, когда надо провести военную операцию, а как дело доходит до полицейских функций – они пас. Их не тренировали для этого, да и как можно быть полицейским в стране, где ты не знаешь ни языка, ни обычаев?

Я вспомнила массовые антивоенные демонстрации, гремевшие по всей Америке.

– Иракцы знают, что мы протестовали против войны?

Бобби усмехнулся:

– Две недели назад я разговаривал с курдским старейшиной. Он сказал, что те, кто хочет вывести войска, либо безумцы, либо сторонники Саддама.

– Ого!

– Так не все думают. Для многих мы – воплощение зла. Чтобы стать террористом-смертником, записываются в очереди. По стране полно фанатиков, которые считают, что Аллах послал их убивать американцев. Ребята из «Тайм» недавно брали интервью у одного из них. Его спросили: «За что ты борешься?» Он ответил: «Во-первых, за ислам, во-вторых, чтобы стать мучеником и, в-третьих, за свою страну». Они хотят создать мусульманское государство, где не будет искушений Запада. Зачем им это нужно, они не думают: сначала сделаем, потом разберемся. При этом никто из них не собирается дожить до этого счастья.

– Так ведь гибнут-то в основном иракцы!

– Ничего страшного: они попадают в рай.

Приехал священник, и начался молебен. Ветер трепал рубашки и платья.

– Пепел к пеплу, прах к праху.

– Аминь.

– Зачем, Бобби? Что он изменил своей смертью?

– Смертью – ничего, а жизнью – очень многое.

Поцеловав меня, Бобби пошел прочь. Это привычка иракской войны – не задерживаться в толпе дольше положенного.

Камо Грядеши

Что делать?

Я сидела вместе с Полом в суши-баре и неумело гоняла рис по тарелке. Что хотите делайте, но есть с помощью палок – это все равно что пить из дуршлага.

– Лука – дурак, – жаловалась я. – Он ведь жизнь родителям поломал! А у Терисы вчера еще одно несчастье приключилось: их отдел сократили. Ей, конечно, страховка положена за сына, без денег она не останется. Но дело не в деньгах! Когда человек всю жизнь проработал на одной и той же фабрике, для него увольнение все равно что ампутация.

– Что за фабрика? – спросил Пол.

– Знаешь, ватные палочки, которыми в ушах ковыряют? Вот они их делали. А теперь все производство переводят в Китай.

– Ты ходила к Терисе?

– Ей со мной тяжело. Она как на меня посмотрит, сразу Луку вспоминает. А тут еще Джо орет, что она сына сгубила: записала его в детстве в бойскауты, вот он и свихнулся на поиске приключений.

Плохое настроение – как бег под горку: чем дальше, тем труднее остановиться.

– Всех ненавижу, – ворчала я. – Книжка в России вышла – хоть бы один критик заметил.

Пол улыбнулся:

– Да, без критиков счастья нет.

– Тебе хорошо говорить! Знай себе урок из тюрьмы вытаскивай! А мне надо как-то прославляться.

– Зачем?

– Хочу себе памятник.

– Ты его в гроб, что ли, с собой положишь?

– Да! Будем лежать в обнимку.

Пол меня разозлил. Когда он позвонил, я была рада выбраться куда-нибудь. Все утро слонялась без цели по дому. На столе – горы рукописей, в ежедневнике – список дел. Зэк уехал, Барбара выходная… Но Пол не умел правильно сочувствовать.

– Что говорили на панихиде про Луку? – спросил он.

– Все то же самое, что у других: «Мы понесли невосполнимую утрату».

– Врали?

– Друзья, родители и редактор – нет. Остальные просто отмечались для галочки.

Пол разгладил салфетку на колене.

– Интересно, что люди будут думать на наших панихидах? Не говорить, а именно думать?

– Не знаю, – буркнула я.

Он усмехнулся:

– Самое обидное, что наши достижения никому не нужны. Никто не подумает: «О, как жалко, что Пол умер, – он был так богат!» или «Я не перенесу этого – ведь у него было столько женщин!»

– К чему ты это говоришь?

– Это не я, это Стивен Кови[14]. Он пишет, что итог нашей жизни лучше всего виден на панихиде. Нас будут оплакивать только те, кто нас любил. Твоим читателям по фиг, знаменита ты или нет. Никто не станет думать: «Как грустно – ведь про нее в „Космополитене“ писали!» О тебе будут жалеть, только если ты будешь хорошим автором. А для этого не требуются ни критики, ни слава. Хочешь любви – будь нужной, а не известной.

Мы распрощались довольно сухо. Я сказала, что не нуждаюсь ни в чьих советах, но все равно весь вечер размышляла о панихиде. Итог получался неутешительным: умри я завтра, жалеть обо мне будут человек пятьдесят, не более. Причем сорок пять из них только потому, что им придется искать нового литагента. А остальные подумают примерно следующее: «Она была смешная. Всю жизнь пыталась взять судьбу за рога – причем китайскими палочками».