Маледикт - Робинс Лейн - Страница 74

Джилли открыл перед ним дверь, и Янус влетел в гостиную, словно знал: с той ночи, когда на Маледикта напали, ему не спалось в его спальне. Слуга шел следом, негодуя на беззаботную уверенность Януса в том, что ему будут рады — даже спустя неделю; Джилли с удовлетворением заметил, как Янус остановился на пороге при виде Маледикта, вытянувшегося на кушетке около спинета. Весь в голубино-сером, Маледикт походил на пламя, горящее в лампе тонкого стекла.

— Это был убийца? Человек герцога? — спросил Янус и бросил плащ на спинку стула, не обратив внимания на то, что скользкая бархатная подкладка словно бы стекла на пол.

Джилли поднял плащ, снова повесил.

— Человек герцога. Рука твоего отца. Садись. Выпить хочешь? Джилли учит меня мухлевать в «Дешевом висте».

Янус склонился, чтобы поцеловать Маледикта, но тот отвернулся, словно оскорбленная горничная, не желающая отдаваться своему господину по-хорошему.

— Это игра для слуг, — сказал Янус, видимо, желая поднять Маледикту настроение. Он уселся на кушетку, прижавшись бедром к ноге Маледикта.

— Победа есть победа, независимо от ставок. — Маледикт поднялся и стал неторопливо потягиваться, разминая мышцы.

Джилли, наблюдавшему за этой сценой — всегда только наблюдавшему! — вспомнилось тлеющее пламя, горячая копоть, рокочущие заморские вулканы.

— Значит, вы сбросили труп с чердака, — сказал Янус. — Зачем все эти загадки? — Он схватил Маледикта за руку и попытался усадить к себе на колени.

— Я решил, что мертвый грабитель вызовет меньше разговоров, чем мертвый убийца, — ответил Джилли, когда молчание Маледикта стало затягиваться.

— Надо было подождать, — проговорил Янус.

— Ждать, вечно ждать. Твоя любимая песня. Я что, должен был затолкать его в кладовку? — Голос Маледикта вдруг сделался резким. — Или отправить записку Ласту: извините, дескать, не пришлете ли Януса мне на помощь, а то у меня в спальне труп? Меня стошнило при виде его, и Джилли было почти так же плохо. А тебя неизвестно где носило.

— Отец изменил планы и держал меня при себе до поздней ночи — просматривал отчеты по аренде земли, которой я, быть может, никогда не буду владеть; а я изображал покорного сына. Только теперь с этим покончено, — заявил Янус, пряча лицо в волосах Маледикта. Его голубые глаза разгорелись. — Твой меч достаточно острый?

— Нет, — сказал Джилли. — Нет.

— Не дразнись, — проговорил Маледикт после минутного молчания.

— Я чертовски серьезен, — ответил Янус. — Он пытался убить тебя. Нельзя позволить ему еще одну попытку. Я поднял дичь, Мэл, вынудил ее двигаться. Пора отправляться на охоту.

— Что ты сделал? — спросил Джилли.

— Я налил Амаранте вина, устроив так, чтобы она увидела…

— И что? — прервал его Маледикт. — Просто скажи мне, куда…

— В порт, — сказал Янус. — К «Поцелую Зимы» и оттуда — в Итарус, где они могут объединиться с другим человеком, желающим тебе смерти.

— С Данталионом, — договорил за Маледикта Джилли.

Казалось, Маледикту было все равно: он сидел, опустив веки, губы его изогнулись в улыбке. Человек, затерявшийся в восхитительном сне об убийстве. Он открыл глаза: в самой их глубине клубился чистый, незамутненный триумф.

— Ты сомневаешься в моих возможностях, Янус? Я зарежу Ласта, прежде чем он ступит на борт «Поцелуя».

— Ты не можешь ринуться в ночь, размахивая мечом, как какой-то варвар, — сказал Джилли и встал перед дверью, ведущей в прихожую и дальше на улицу, словно желал преградить им путь.

— Не волнуйся ты, Джилли. Тебе это не поможет — и не изменит того, что мы делаем, — проговорил Маледикт.

— Мы могли бы нанять разбойников, чтобы убить Ласта. Вырви лист из его книги, — предложил Янус.

— Нет, — сказал Маледикт, снова поднимаясь на ноги, стройный, как его меч. — Какая радость от крови, пролитой по поручению?

— Но раны, оставленные мечом, ни с чем не спутать. Если попытаться представить все как несчастный случай — попытку ограбления или что-то вроде…

— К черту все, — сказал Маледикт, пристегивая меч к узким бедрам. — Я был терпелив. И больше терпеть не стану.

— Я нанял мальчика следить за домом, — сказал Янус. — Он даст знать, когда выйдет Ласт. Ты подождешь. — Полуприказ-полумольба возымела действие: Маледикт остановился на пути к двери.

Он мерил шагами холл словно гибкий хищник в городском зверинце, ожидая, отказываясь вступать в беседу, хотя Джилли пытался его разговорить. Записку доставили едва не на рассвете. В ней было всего одно слово. «Сейчас». Не успела бумага коснуться мраморной плитки пола, как Маледикт был уже на улице.

Грачи с криками вспорхнули с крыши; в конюшне пронзительно заржали лошади, словно их стойла кто-то поджег. Маледикт пошел в отступающую ночь — пошел на запах моря в воздухе, пошел, волоча за собой тени, словно темные крылья.

Граф Ласт на ходу выскочил из кареты и жестом велел кучеру ехать дальше — к притихшей набережной и итарусинскому кораблю, выделявшемуся среди остальных благодаря ледокольному тарану на носу. Разбойник спрыгнул со своего места на запятках кареты. То был не обычный паренек-посыльный, а человек комплекции Джилли. Пока Ласт присматривал за кучером и грузчиками, что перетаскивали на борт его сундуки, громила дежурил, вглядываясь в тени, не разжимая пальцев на рукояти кинжала. Маледикт, прищурив глаза, наблюдал за ними из темного провала стены в переулке. Неужели Ласт думал, что хватит одного-единственного охранника, пусть даже такого крупного: Маледикт давно перестал бояться тех, кто массивнее его. Кровь лилась изо всех людей одинаково. Юноша ощутил укол обиды: Ласт, который предположительно опасался за свою жизнь, доверился силам одного телохранителя и кучера?

Промозглый утренний туман, обнявший улицы и пирс, протянул бледные завитки в укрытие Маледикта, размыл силуэт Ласта. Маледикта согревала ненависть, струившаяся через его сердце и мозг, и он радовался ей, радовался их с Ани общему гневу — гневу, который вытеснял все остальные чувства. Казалось, туман, прежде чем прикоснуться к чему бы то ни было, обмакивает свои медлительные, цепкие пальцы в чернильную беззвездную ночь. Маледикт покинул укрытие и шагнул на пирс, вглядываясь в крупное пятно с нечеткими очертаниями — фигуру Ласта; и за Маледиктом из переулка последовали тени, беззвучно расползлись по причалу, укрыли его запоздалой тьмой.

Разбойник, несмотря на все свои прыжки в сторону теней, оказался, увы, не готов к появлению Маледикта — с уже обнаженным и взметнувшимся клинком. Рост, мускулы — все показное, мельком подумал Маледикт, проскальзывая мимо заваливающегося наземь человека, из горла которого хлынула кровь. Лучше бы Ласт взял собаку: по крайней мере, можно было рассчитывать на ее предупреждающий лай.

— Ласт, — позвал Маледикт, оказавшись на расстоянии меча от графа.

Ласт мгновенно развернулся; одна рука впилась в черенок трости, другая в рукоять; глаза метались в поисках телохранителя. Не отыскав никого, Ласт повернул трость. Та издала щелчок, обнаруживая слабый блеск металла. Лицо Ласта не выразило удивления — лишь смирение и гнев.

— Это он навел тебя? Пусть так. Не рассчитывай, что легко от меня избавишься.

Вместо ответа Маледикт сделал выпад. Клинок зашипел, охваченный собственной жаждой крови; граф отразил удар тростью. Дерево раскололось, и внутри обнаружился меч.

Граф ударил, используя стальную сердцевину в качестве рычага, и вынудил Маледикта отступить, обеспечив себе миг для того, чтобы высвободить клинок из сломанных ножен. Маледикт, танцуя, нанес очередной удар; Ласт избежал его, круто повернувшись на каблуке. Граф позвал на помощь: зов поглотили черные туманы.

— Колдовство, — бросил Ласт, брызгая слюной. — Без него ты ничто. Ты не одолел бы меня без помощи богини.

— Она лишь удерживает остальной мир в отдалении, — сказал Маледикт, снова атакуя.

Меч вонзился в толстую ткань пальто. Ласт вздрогнул, потом резко запахнул пальто, пытаясь обезоружить Маледикта.