Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Приключения Тома Бомбадила и другие истории

Толкин Джон Рональд Руэл

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Приключения Тома Бомбадила и другие истории - Толкин Джон Рональд Руэл - Страница 33

Изменить размер шрифта:

14. СОКРОВИЩА

Луна и солнце были юны,

лучи их были словно струны —

и пели боги на заре

о золоте и серебре,

и травы серебром искрились,

и реки золотом струились.

Еще ни гном и ни дракон

травы не мял той испокон,

и мир еще не ведал смрада,

что шел из черной глотки ада.

И жили эльфы на земле —

и в кузницах своих во мгле

волшебные заклятья пели,

дабы добиться высшей цели,

вплавляя лунные лучи

в короны, кольца и мечи.

Но злое наступило время —

и мир покинуло то племя.

И песни эльфов не звучат:

железом скованы — молчат.

Враг, неприемлющий добро,

все золото, и серебро,

и драгоценные изделья

надолго спрятал в подземелья

и проклял их заклятьем зла —

на земли эльфов мгла легла...

В пещере старый гном сидел —

он плавить золото умел;

ковал он до седьмого пота —

согнула в рог его работа;

и сотни отковав колец,

он мнил купить себе венец,

но кожа гнома пожелтела,

и за работой то и дело

из-за давно ослабших глаз

ронял во мраке он алмаз.

И занят был он лишь собою,

когда дракон, влеком алчбою,

к нему явился на порог

и гору беспощадно сжег;

золою стали кости гнома

во мраке выжженного дома.

В горе старик-дракон дремал,

и глаз его во тьме был ал —

но, золото обняв крылами,

дракон скукожился с годами,

покрылся пленкой алый глаз,

и горн внутри почти погас;

горя, алмазы и рубины

вдавились в панциря пластины;

он нюхал золото, лизал —

и совершенно точно знал,

где под его крылом местечко

любого малого колечка.

И дни и ночи напролет

он думал, как воров сожрет,

как выпустит кишки любому, —

и снова погружался в дрему.

Но старый дремлющий дракон

не услыхал кольчуги звон

и пробудился слишком поздно,

когда к его берлоге грозно

явился воин молодой,

чтоб вызвать на жестокий бой;

крыла драконовы устали

и уступили хладной стали —

и огнедышащий дракон

мечом булатным был сражен.

В своей блистающей короне

седой король сидел на троне;

не ел, не пил, не пировал,

но часто хаживал в подвал —

в его сокровищнице темной

стоял резной сундук огромный,

что был на семь замков закрыт

и чистым золотом набит.

Давно его померкла слава,

и правил он давно неправо;

дворцы ветшали, но зато

свое любил он золото.

Беда пришла к его палатам —

он был повержен супостатом,

на трон его уселся враг,

а кости бросили в овраг.

Лежат сокровища в пещере:

там наглухо закрыты двери —

никто вовеки не войдет

под этот мрачный древний свод.

Теперь стада на мирных склонах

пасутся среди трав зеленых,

и жаворонок звенит с высот,

и ветер с моря травы гнет.

Покуда эльфы спят глубоко,

покуда ждет земля — до срока,

в который мгла сметется прочь,

сокровищами правит Ночь.

15. КОЛОКОЛ МОРЯ

У моря гуляя, у самого края

увидел я раковину на песке —

она то и дело тихонько гудела,

как колокол моря на влажной руке.

Прижав ее к уху, я слышал, как глухо,

как будто бы в гавани тайной рожден,

на отмели дальней бьет в бакен сигнальный

прибой — и доносит из-за моря звон.

Тягучие волны, безмолвия полны,

пригнали ладью мне, пустую, как ночь.

«К неведомым странам пора нам, пора нам!»

Я прыгнул и крикнул: «Неси меня прочь!»

Какая-то сила меня уносила

в глухие туманы и сумерки сна —

туда, где за темным пространством огромным

лежала забытая всеми страна.

И голосом ясным над рифом опасным

тот колокол моря без устали бил,

и ночью беззвездной над мрачною бездной

на зов этот дальний без думы я плыл.

И вдруг белоснежным видением нежным

предстал предо мною сияющий брег —

блистали утесы, и пенные косы,

и пляжи, каких я не видел вовек.

И тек под рукою волшебной рекою

жемчужный песок, и подобьем огня

горели кораллы, сверкали опалы,

и яхонтов грани слепили меня.

Но тут у подножья заметил я с дрожью,

как вход в подземелья глухие зиял;

и свет помутился, я прочь устремился,

и волосы ветер мои развевал.

Сбегали каскады ко мне водопада —

напившись, я думал, что тяжесть стряхну;

идя вдоль потока, взбираясь высоко,

попал я в прекрасную вечно страну.

И там без испугу пустился по лугу,

где каждый цветочек сиял, как звезда;

там свежи и юны, как полные луны,

дремали кувшинки на глади пруда;

там ивы склоненны, и ольхи там сонны

над зеркалом вод несказанная тишь;

лишь ирис ночами колышет мечами,

и острыми копьями водит камыш.

И слышал весь день я какого-то пенья

далекое эхо; как тени, легки,

проворны и ловки, сновали полевки,

и зайцы скакали; из нор барсуки

таращили глазки; какие-то пляски

и музыку слышал я — звон в голове,

неведомый ропот и легонький топот,

как будто бы кто-то плясал на траве.

Но песни смолкали, шаги затихали,

лишь я приближался — и так всякий раз:

ни здравственной речи, ни дружеской встречи —

звучал только музыки ласковый глас.

Наряд себе новый я сшил тростниковый,

зеленую мантию гордо надел —

с жезлом и державой я встал величавый

и оком хозяина луг оглядел.

Увенчан короной, с гирляндой зеленой,

я крикнул в пространство: «Откройся же мне!

Молчишь почему ты? И служишь кому ты?

Не я ли король в этой дивной стране?!

И грозен к тому ж я — со мною оружье:

мне ирис дал меч, а тростник — булаву!

Так внемли же зову — скажи мне хоть слово!

Лицо мне открой и явись наяву!»

Вдруг ветер могучий затмил небо тучей —

я рухнул на землю и, словно слепой,

пополз еле-еле — без мысли, без цели,

пока не очнулся в чащобе лесной.

Мрачна и молчаща угрюмая чаща:

там каждое дерево было нагим;

в ума помраченьи я был в заточеньи,

и ухали совы по дуплам своим.

Мучение это, без лучика света,

на год растянулось и на день; жуки

деревья точили, соседями были

моими грибы да еще пауки.

Однажды мглу эту пробил лучик света —

и тут я увидел, что весь в седине.

«Я отдан был горю, но нужно мне к морю!

Дорога отсюда неведома мне».

И веткой терновой от ветра льдяного

пытался укрыться я — темень и вой;

несли меня ноги во мгле без дороги,

летучею мышью тень шла надо мной.

В шипах весь и в ранах я брел в этих странах,

и годы свои я тащил за спиной —

и вдруг, утомленный, я ветер соленый

вдохнул, и запахло вдруг тиной морской.

И слышал я в шхерах и мрачных пещерах

какие-то стоны и вой иногда,

и чайки кричали, и волны ворчали,

и глотки пещер заливала вода.

Внезапной зимою, окутанный мглою,

я к краю земли свои годы понес —

туда, где свистели глухие метели,

где ждали меня только мрак и мороз.

У брега морского в ладью свою снова

я сел — и она понесла меня прочь;

и тихо шли мимо суда-пилигримы,

лишь чаячий крик оглашал эту ночь.

И в гавани темной армадой огромной

безмолвно застыли большие суда:

не двигаясь боле, стоят на приколе —

отсюда они не уйдут никогда.

Лишь вихря стенанья и темные зданья,

лишь ливень струился потоками слез;

сошел я с дороги и сел на пороге,

и сбросил все то, что с собою принес.

Лежат на ладони забывший о звоне

тот колокол моря да горстка песка —

не слышу я снова далекого зова,

и берег я тот позабыл на века.

В обрывках одежды без всякой надежды

по улицам темным я тихо бреду —

о море горюя, с собой говорю я,

а встречные только молчат на ходу.