Гайдзин - Клавелл Джеймс - Страница 94

— Вы имеете в виду маму-сан? — запинаясь, выговорил он.

— Кто это?

— О... это женщина, японка, которая... содержит местные дома терпимости, заключает контракты на услуги девушек, договаривается о ценах, назначает девушек. И так далее.

Она нахмурила лоб.

— Я не подумала об одной из них. Зато я слышала, что здесь есть один такой дом, дальше по дороге.

— Бог мой! Вы говорите о доме Озорницы Нелли... в Пьяном Городе? Я бы не пошел туда и за тысячу луидоров.

— Но разве этот дом содержит не сестра миссис Фортерингилл? Знаменитой миссис Фортерингилл из Гонконга?

— Откуда вы о ней знаете?

— О боже, Андре, разве я похожа на тупоголовую ханжу-англичанку? — раздраженно вскинулась она. — Каждая европейская женщина в Гонконге знает о заведении миссис Фортерингилл для юных леди, хотя все притворяются, что им ничего не известно, и никогда не говорят о нем открыто, к тому же все, кроме разве что самых глупых, знают о том, что их мужья посещают китайские бордели или имеют любовниц-китаянок. Какое лицемерие! Даже вы поразились бы, услышав, о чем беседуют леди в уединении своих будуаров или когда поблизости нет мужчин. В Гонконге я услышала, что её сестра открыла дом здесь.

— Это не то же самое, Анжелика, здешний дом обслуживает матросов, пьяниц, людей без определенных занятий — отбросы общества. Озорница Нелли вовсе не сестра ей, она просто заявляет так, вероятно, платит определенную мзду за пользование именем.

— О! Так куда же вы ходите? Развлекаться?

— В Ёсивару, — ответил он и объяснил, поражаясь в душе этому разговору и тому, что он тоже может быть столь откровенен.

— Есть у вас особое место, особый дом? Такой, где вы в хороших отношениях с мамой-сан?

— Да.

— Отлично. Пойдите сегодня вечером к вашей маме-сан и раздобудьте то, что они пьют в таких случаях.

— Что?

— Бог мой, Андре, будьте разумны, будьте серьезны! Все это очень серьезно, и если мы не сможем разрешить эту проблему, я никогда не стану владелицей «Благородного Дома» и потому никогда не смогу содействовать... определенным интересам. — Она увидела, что удар попал в цель, и осталась ещё больше довольна собой. — Пойдите туда сегодня и попросите у неё лекарство. Не спрашивайте его у своей девушки, вообще не говорите ни с кем из девушек, они, скорее всего, о нем не знают. Спросите patronne, маму-сан. Вы можете сказать ей, что у девушки задержка.

— Я не знаю, есть ли у них такое лекарство. Она добродушно улыбнулась.

— Не будьте глупым, Андре. Конечно же, оно у них есть, обязательно должно быть. — Её правая рука принялась вытягивать пальцы левой перчатки. — Как только эта проблема будет решена, все пойдет чудесно, и мы поженимся на Рождество. Кстати, я решила, что будет лучше, если я съеду от Струанов, пока мы не поженимся, — силы мсье Струана прибывают теперь с каждым днём. Сегодня я переберусь в миссию.

— Разумно ли это? Лучше оставаться с ним рядом.

— При обычных обстоятельствах — да. Нужно, правда, думать о приличиях, но более важно то, что после лекарства я наверняка буду неважно себя чувствовать день или два. Как только это будет позади, я решу, следует ли мне вернуться. Я знаю, что могу положиться на вас, друг мой. — Она встала. — Завтра, в то же время.

— Если я ничего не достану, я пришлю вам записку.

— Нет. Будет лучше, если мы встретимся здесь в полдень. Я знаю, что могу положиться на вас. — Она улыбнулась ему своей самой милой улыбкой.

У него зазвенело в ушах и от этой улыбки, и от того, что, как бы ни разворачивались события, она теперь навсегда прикована к нему.

— Эти иероглифы, — произнес он, — те, что были написаны на простыне, вы их помните?

— Да, — ответила она, удивленная столь внезапным переходом. — Почему вы спрашиваете?

— Не могли бы вы начертить их для меня? Возможно, я узнаю их, они могут означать что-нибудь.

— Они были начерчены на покрывале, не на простыне. Его... его кровью. — Она сделала глубокий вдох, протянула руку, взяла ручку и обмакнула её в чернила. — Я забыла сказать вам об одной вещи. Когда я проснулась, маленький крестик, который я носила с самого детства, исчез. Я обыскала все, но нигде его не нашла.

— Он украл его?

— Я так полагаю. Но больше не взял ничего. Там были ещё драгоценности, но их он не тронул. Их нельзя назвать слишком дорогими, но они стоили больше, чем крест.

— Вот, — сказала она, протягивая ему лист бумаги.

Он долго смотрел на него; солнечный луч посверкивал на золотой печатке, которую он носил всегда, не снимая. Иероглифы не говорили ему ни о чем абсолютно.

— Сожалею, но они лишены смысла. Они даже не выглядят как китайские — китайские или японские, иероглифы все пишутся одинаково. — Внезапно ему в голову пришла какая-то мысль, он перевернул листок и охнул: — Токайдо — вот что они означают! — Его лицо побелело. — Вы просто срисовали их вверх ногами. Токайдо увязывает все воедино! Он хотел, чтобы вы знали, хотел, чтобы все Поселение знало. Так бы оно и случилось, расскажи вы кому-нибудь о том, что произошло с вами! Но зачем ему это понадобилось?

Её пальцы, дрожа, поднялись к вискам.

— Я... я не знаю. Возможно... я не знаю. Он... он теперь уже, наверное, умер, мсье Струан ранил его... конечно же, он должен быть мертв.

Андре нерешительно помолчал, беспокойно взвешивая доводы за и против.

— Раз уж у нас так много общих секретов и мне ясно, что вы умеете их хранить, сожалею, но я должен открыть вам ещё один. —

Он рассказал ей про Хоуга и операцию. — Это была не его вина, Хоуг никак не мог знать о том, кого он лечит. В этом есть своя ирония, но оба врача порекомендовали не говорить вам об этом, чтобы не расстраивать вас.

— Это из-за Бебкотта и его напитка со мной произошло то, что произошло, — проговорила она чуть слышно, и от звука её голоса холодок пробежал у него по коже. — Стало быть, этот человек жив?

— Мы не знаем. Хоуг считает, что шансов у него было мало. Зачем этому дьяволу понадобилось раскрывать перед всеми своё злодейство, Анжелика?

— Есть ещё какие-нибудь секреты, касающиеся этого кошмара, которые вам известны, а мне нет?

— Нет. Так почему он захотел, чтобы все узнали? Бравада?

Долгое время она стояла и смотрела на иероглифы, написанные ею. Стояла неподвижно, только грудь размеренно поднималась и опускалась вместе с её дыханием. Потом, не проронив больше ни слова, она вышла. Дверь тихо закрылась за ней.

Он удивленно покачал головой, потом взгляд его вернулся к бумаге.

Тайрер сидел в маленьком бунгало, примыкавшем к британской миссии, которое он делил с Бебкоттом, и упражнялся в каллиграфии вместе с Накамой — под таким именем он знал Хирагу.

— Пожалуйста, скажите мне, как по-японски будет: сегодня, завтра, послезавтра, на следующей неделе, на следующий год, все дни недели и все месяцы года.

— Да, Тайра-сан. — Хирага тщательно проговаривал японское слово и смотрел, как Тайрер записывает латинскими буквами, как оно звучит. Потом Хирага вписывал иероглифы в специально оставленные пробелы и снова смотрел, как Тайрер копирует их. — Вы харосый уценик. Всегда сохраняйте один порядок, когда писать, 'рег'кий, тогда нет забывать.

— Да, я начинаю понимать. Спасибо, вы очень помогаете мне, — учтиво ответил Тайрер. Ему нравилось писать, читать, учиться — и учить в ответ, он заметил, что Накама необычайно сообразителен и схватывает все на лету. Он прошелся вместе с ним по списку слов и, когда добился нужного результата, сказал: — Хорошо. Благодарю вас. Теперь, пожалуйста, пойдите к Райко-сан и подтвердите мое свидание на завтра.

— «Потви'рдить», паза'рста?

— Убедиться. Убедитесь, что мое свидание будет.

— А, понимаю. — Хирага поскреб подбородок, уже потемневший от однодневной щетины. — Я пойду сейчас потви'рдить.

— Я вернусь после второго завтрака. Пожалуйста, будьте здесь. Мы сможем попрактиковаться в разговорной речи, и вы расскажете мне ещё что-нибудь о Японии. Как мне сказать это по-японски? — Хирага дал ему нужные слова. Тайрер записал их на слух в тетрадь, теперь уже целиком исписанную словами и фразами, и повторил несколько раз, пока не остался удовлетворен. Он уже собирался отпустить Накаму, но тут, вдруг вспомнив о чем-то, спросил: — Что такое «ронин»?