Гайдзин - Клавелл Джеймс - Страница 54

Через холл напротив, в уютной приемной, выходившей окнами на маленький сад в стороне от Хай-стрит, Анжелика опустилась на стул, предвкушая удовольствие. Первое письмо Колетты сообщало ей долгожданные новости о Париже, моде, скандальных романах и общих друзьях так восхитительно, что она залпом проглотила его, зная, что будет перечитывать все это ещё много раз, особенно сегодня вечером, удобно устроившись в кровати, когда сможет до конца насладиться всеми подробностями. Она знала и любила Колетту почти всю свою жизнь — в монастыре они были неразлучны, поверяя друг другу свои надежды, мечты и самые сокровенные желания.

Второе письмо содержало дополнительную порцию известий, пересказанных самым жизнерадостным тоном, и кончалось рассказом о её семейной жизни — одних с нею лет, Колетта уже год была замужем и уже родила сына: «Я снова беременна, дорогая моя Анжелика, мой муж в восторге, а я немножко волнуюсь. Как ты знаешь, первые роды были нелегкими, хотя доктор уверяет меня, что я успею достаточно окрепнуть. Когда ты вернешься? Я жду не дождусь...»

Анжелика сделала глубокий вдох и посмотрела в окно. «Ты не должна так раскрываться, — повторила она себе, едва не плача. — Даже наедине с Колеттой. Будь сильной, Анжелика. Будь осторожной. Твоя жизнь изменилась, все изменилось — да, но лишь ненадолго. Не давай застать себя врасплох».

Ещё один глубокий вдох. Следующее письмо потрясло её. Тетя Эмма сообщала ей ужасное известие о банкротстве мужа: «...и теперь мы бедствуем, а мой бедный, несчастный Мишель томится в долговой яме, и помощи ждать неоткуда! Нам не к кому обратиться, денег нет. Это ужасно, дитя мое, кошмар...»

Бедный милый дядя Мишель, думала она, беззвучно плача, какой ужас, что он так плохо разбирался в делах.

— Ну ничего, дорогая, любимая тетя-мама, — произнесла она вслух, охваченная внезапной радостью. — Теперь я смогу отплатить тебе за всю твою доброту. Я попрошу Малкольма помочь, он обязательно...

«Подожди! Будет ли это разумно?»

Размышляя над этим, она вскрыла письмо отца. К её удивлению, внутри оказалось только письмо, без векселя на предъявителя, который она просила его прислать и который ожидала найти в конверте, — вексель на те деньги, что она привезла с собой из Парижа и положила в банк «Виктория», — те самые, которые дядя так щедро выдал ей вперед под торжественное обещание, что она ни в коем случае не расскажет об этом его жене и что её отец немедленно вернет эту ссуду, как только она прибудет в Гонконг, что Ришо, по его словам, уже сделал.

Гонконг, 10 сентября.

Привет, моя капусточка, надеюсь, все идет хорошо и твой Малкольм боготворит тебя так же, как и я, как и весь Гонконг. Ходят слухи, что его отец при смерти. Я буду держать тебя в курсе. Тем временем пишу в спешке, потому что с отливом отбываю в Макао. Там открылась одна удивительная деловая возможность, настолько хорошая, что я временно заложил оставленные тобой в банке средства и внесу эти деньги за тебя как за РАВНОГО ПАРТНЕРА. Со следующей почтой я смогу выслать тебе вдесятеро больше того, что ты просила, и расскажу тебе, какую замечательную прибыль мы получили, — в конце концов, нам нужно подумать о твоем приданом, без которого... А?

Её глаза отказались читать дальше, мысли пришли в смятение. О, боже мой! Что ещё за деловая возможность? Неужели он поставил на карту все, что есть у меня в этом мире?

Было почти два часа дня, и Макфей устал. В желудке у него было пусто, а голову заполняли мрачные мысли. Он написал дюжину писем, подписал полсотни мелких счетов, оплатил десятки векселей, проверил записи в книгах за вчерашний день, которые показывали, что торговля идет на спад, выяснил, что все товары, заказанные в Америке, либо не будут поставлены, либо задерживаются, либо предлагаются по более высокой цене, и что все сделки в Канаде и Европе тоже в той или иной степени страдают от гражданской войны в Штатах. Ни одной радостной вести в донесениях с Гонконга — и много тревожных из отделения компании в Шанхае, хотя Альберт Мак-Струан, ведавший там всеми делами, исполнял свою работу безукоризненно. Бог мой, если нам придется оставить Шанхай, это будет катастрофой, учитывая, сколько мы туда вложили.

Шанхай снова был охвачен волнением, и три иностранных концессии, управлявшиеся британцами, французами и американцами, полнились слухами о том, что армии мятежных крестьян огромного восстания тайпинов, стоявшие внутри и вокруг Нанкина — крупного города на юге, который восставшие захватили девять лет назад и сделали столицей своего государства, — опять выступили в поход.

Новости из дома добавляли гнетущего настроения. Проливные дожди погубили едва не весь урожай, в Ирландии и других местах ожидался голод, хотя и не такой страшный, как Великий Картофельный Голод, унесший сотни тысяч жизней. Повальная безработица в Шотландии. Нищета в Ланкашире, где из-за эмбарго, наложенного северянами на хлопок с Юга, и блокады всех морских портов южан, встало большинство хлопкопрядильных фабрик, включая три, принадлежавших Струанам. Получая хлопок из Южных Штатов, Англия поставляла готовую материю всему миру. Клипер Струанов, битком набитый чаем, шелками и лакированными изделиями, бесследно пропал на пути в Лондон. На рынке ценных бумаг акции «Благородного Дома» сильно упали, а вот компании Брока — поднялись после успешной доставки первого в этом сезоне чая.

Он получил очередное письмо от своей невесты, Морин Росс, с которой был помолвлен уже пять лет. Опять ничего успокоительного: «...когда я смогу приехать? Ты уже выслал билет? Ты обещал, что это Рождество будет последним, которое мы проведем в разлуке...»

— В это Рождество ничего не получится, девочка, — пробормотал он, раздраженно хмуря брови, как бы она ему ни нравилась. — Пока я не могу себе этого позволить, да здесь и не место для юной леди.

Сколько раз он писал и объяснял ей все это, зная, что на самом деле Морин и её родители хотят, чтобы он работал на Струанов в Англии или Шотландии или, ещё лучше, вовсе оставил бы «эту печально известную компанию и работал дома, как нормальный человек», зная, что сам он в действительности хотел, чтобы она расторгла их помолвку и забыла его, будучи в курсе, что большинство английских жен быстро начинали ненавидеть Азию, не выносили азиатов, ужасались Девам Веселья, чья доступность приводила их в ярость, с отвращением относились к азиатской пище и постоянно стенали в тоске по дому и родным, превращая жизнь своих мужей в нескончаемое мучение.

Знал он при этом и то, что ему Азия нравилась, что он любил свою работу, обожал свою свободу, ценил Ёсивару и никогда бы не уехал домой с легким сердцем. По крайней мере, подумал он, до того, как выйду на пенсию.

Единственным светлым пятном во всей почте были книги от Хатчарда на Пиккадилли: новое иллюстрированное издание наделавшей шуму книги Дарвина «О происхождении видов», несколько поэм Теннисона, недавно переведенный памфлет Карла Маркса и Фридриха Энгельса под названием «Коммунистический манифест», пять номеров «Панча»[14] и — самый замечательный подарок — очередной выпуск альманаха «Круглый год». Это еженедельное издание было основано Чарльзом Диккенсом и содержало четырнадцатый эпизод его романа «Большие надежды», который планировался к выпуску в двадцати эпизодах.

Несмотря на всю свою занятость, Макфей, как и все остальные, получившие такой же экземпляр, запер дверь и жадно проглотил отрывок. Прочитав последнюю фразу, «продолжение в следующем выпуске», он вздохнул.

Стук в дверь.

— Мистер Макфей. Могу я увидеть вас на минуту? — Это был Пьеро Варгаш, его помощник.

— Сейчас. — Чувствуя себя немного виноватым, он засунул выпуск альманаха под кипу бумаг, потянулся всем телом и отпер дверь.

— Ну, на самом деле вас хотят видеть два покупателя, которые пришли вместе с ним. Они из Тёсю.