Гайдзин - Клавелл Джеймс - Страница 280

— Вы прекраснее, чем когда-либо.

— Благодарю вас. Ваша Хинодэ, как она?

— Прекраснее, чем когда-либо.

— Если вы так любите её , Андре, то почему ваши губы сжимаются, а глаза загораются гневом, когда я упоминаю её имя — вы сказали, что мне можно о ней справляться. — Несколько дней назад он рассказал ей об их договоренности. О части её , не обо всем. Это вырвалось у него непроизвольно, когда не стало больше сил сопротивляться отчаянию. — Если вы так настроены против того, чтобы заниматься любовью в темноте, и это при той огромной цене, которую потребовала эта Райко, зачем вы вообще согласились на это?

— Я... это было необходимо, — ответил он, пряча глаза. Он не мог открыть ей подлинную причину — с него было довольно видеть, как кривятся губы Сератара и как он с тех самых пор пытается избегать с ним контакта, тщательно следит за тем, чтобы не пользоваться тем же столовым прибором или бокалом, хотя болезнь передается только от женщины или от мужчины, разве нет? — Я лишь взглянул на неё, и, Mon Dieu, неужели вы не понимаете, что такое любовь, как... — Андре не договорил. Он налил себе ещё один бокал, бутылка уже почти опустела. — Вы не можете себе представить, как сокрушительно, необоримо желанна она была в тот единственный миг. — Он залпом проглотил вино. — Извините, мне нужны деньги.

— Разумеется. Но у меня осталось совсем немного.

— У вас есть бумага и его печать. — О?

Его улыбка ещё больше съехала набок, Анжелика не стала гадать, что он ещё знает.

— По счастью, менялы разговаривают с менялами, клерки — с клерками. Заполните ещё одну завтра. Пожалуйста. Пятьсот «мексиканцев».

— Это слишком много.

— Даже не половина того, что мне нужно, cheri, — сказал он, его голос был едва слышен. Он поднялся и задернул шторы, погасив тот свет, что ещё оставался в небе, потом прибавил фитиль в масляной лампе на столе и потянулся за бутылкой. Остатки отправились в его бокал, и он с силой поставил бутылку назад в ведерко со льдом. — Вы думаете, мне нравится делать с вами то, что я делаю? Вы думаете, я не понимаю, что это шантаж? Не беспокойтесь, я не переберу, мне нужно лишь то, что вам на данный момент по карману. Сотня «мексиканцев», или их эквивалент в гинеях, сегодня, две сотни завтра, сотня на следующий день.

— Это невозможно.

— Все возможно. — Он достал из кармана конверт. Конверт содержал единственный лист бумаги, который он аккуратно развернул. Десятки обрывков зеленой бумаги были с предельной тщательностью наклеены на него, образуя цельную, как бы мозаичную картинку. Он положил лист на стол так, чтобы она не могла до него дотянуться. Анжелика тут же узнала почерк своего отца. Вторая страница её письма, которую Андре разорвал при ней так много времени тому назад.

— Вы можете прочесть это оттуда? — тихо спросил он. — Нет.

— Ваш любящий отец написал, он поставил внизу свою подпись и дату, «и надеюсь, как мы договорились, что ты устроишь скорую помолвку и брак с ним любыми путями, какими сможешь. Это важно для нашего будущего. Струан навсегда решит все проблемы „Братьев Ришо". Ничего, что он...»

— Довольно, Андре, — сказала она так же тихо, теперь ей уже не надо было скрывать свою злобу. — Эти слова навечно запечатлелись в моем сознании. Время не сотрет их. Я покупаю это или это постоянная угроза?

— Это страховка, — ответил он, аккуратно складывая лист и убирая его в конверт. — Теперь он отправится в надежное место вкупе с другими подробностями «Дела Анжелики» на случай, если со мной приключится какая-нибудь неприятность.

Она вдруг расхохоталась, вызвав в нем растерянность.

— О, Андре, неужели вы думаете, я попыталась бы убить вас? Я?

— Это письмо разрушит любое финансовое соглашение, которое Тесс, возможно, предложит, окажется вынужденной предложить, и посадит вас на скамью подсудимых.

— Какой вы глупенький. — Она взяла свой бокал, сделала глоток шампанского, и он с беспокойством отметил, что её рука совсем не дрожит. Она бесстрастно наблюдала за ним, думая, какой же он все-таки глупый: глупо было открывать ей, что он сделал то, что сделал, и выходил в итоге совершенным подлецом, но ещё глупее было злиться на Хинодэ за то, что она предпочитает темноту — может быть, голым он выглядит ужасно, — и ещё глупее вопить во весь голос о цене, которую он заплатил, потому что все это не имеет значения, если она действительно такова, как он рассказывает. — Я бы хотела встретиться с этой Хинодэ. Пожалуйста, договоритесь об этом.

— А?

Забавляясь выражением его лица, она сказала:

— Что же тут странного? Я вкладываю в неё деньги, я финансирую её , любовь вашей жизни. Ведь так?

Он поднялся на нетвердых ногах, прошел к буфету и налил себе бренди.

— Не хотите немного?

— Нет, благодарю вас. — Шевельнулись только её глаза.

Он опять сел напротив неё. От сквозняка задрожало пламя в лампе, и её глаза от этого заискрились.

— Сотню. Пожалуйста.

— Когда я перестану платить, Андре? — поинтересовалась она любезным тоном.

Коньяк на вкус был лучше вина. Он выслушал вопрос, не моргнув.

— Когда её контракт будет оплачен, до вашего отъезда.

— До моего отъезда? Вы хотите сказать, что до тех пор я не могу уехать?

— Когда её контракт будет оплачен, до вашего отъезда.

Она нахмурилась, потом подошла к рабочему столу и открыла боковой ящичек. Маленький кошелек содержал сумму, равную примерно двумстам «мексиканцам», в золотых обанах.

— А если денег не будет?

— Они придут от Тесс, другого пути нет. Она заплатит, тем или иным способом мы добьемся того, что это случится.

— «Мы» добьемся?

— Я обещал, — сказал он; белки его глаз были красными. — Ваше будущее — это и мое будущее. По крайней мере в этом мы оба соглашаемся.

Она открыла кошелек и отсчитала половину. Потом, сама не зная почему, положила все деньги назад и протянула ему.

— Здесь около двухсот «мексиканцев», — сказала она со странной улыбкой. — В счет причитающейся суммы.

— Как бы я хотел понимать вас. Когда-то мне это удавалось.

— Тогда я была маленькой глупой девчонкой. Теперь я другая. Он кивнул. Потом достал конверт и поднес к огню. Она тихо

охнула, когда кончик занялся, потом весь конверт вспыхнул, он положил его в пепельницу, и они вместе смотрели, как бумага свернулась, коряво выгнулась, словно в судороге, и умерла. Он раздавил пепел дном своего бокала.

— Почему? — спросила она.

— Потому что вы понимаете о Хинодэ. И, хотите вы того или нет, мы партнеры. Если Тесс вам не заплатит, я мертвец. — Он протянул руку. — Мир?

Она вложила свою руку в его и улыбнулась.

— Мир. Спасибо. Он поднялся.

— Пойду проверю «Гарцующее Облако». Если Тесс на борту, это все ускорит.

Когда он ушел, она внимательно проверила пепел, но ни одного слова нельзя было разобрать. Андре нетрудно изготовить копию, разорвать её , а потом представить как подлинник и сжечь её — и по-прежнему иметь восстановленный оригинал письма в тайнике, чтобы воспользоваться им позже. Он как раз из тех, кто обожает подобные трюки. Зачем сжигать фальшивку? Чтобы заставить меня больше доверять ему, простить ему шантаж.

Мир? Единственный мир с шантажистом наступает тогда, когда смертельное разоблачение, которым он угрожает, больше не нужно скрывать от других. В моем случае это наступит, когда ОНА заплатит и деньги будут лежать на моем счету в банке. И после того, как Андре получит то, что хочет, — Хинодэ, возможно. А что нужно ей? Она прячется от него в темноте. Почему? Из-за цвета его кожи? Чтобы подразнить? Из мести? Потому что он не японец?

Я знаю теперь, что акт любви может быть чем угодно — от ужаса до экстаза, до призрачной мечты, со всеми мыслимыми вариациями между ними. Мой первый раз с Малкольмом был при свете, второй — в темноте, и оба были прекрасны. С ним из другой жизни — всегда при свете, и он был прекрасен и смертельно опасен, дивен был цвет его кожи и весь он, смертельно опасный, наводящий ужас, ослепительно сильный, совсем не как мой муж Малкольм, которого я действительно любила. И почитала, и почитаю до сих пор, и буду почитать всю жизнь.