Гайдзин - Клавелл Джеймс - Страница 177

— Райко, пожалуйста. Сколько ни просить, я заплачу.

— Прошу прощения, Фурансу-сан, это дело будет стоить больших денег, чем я могу выговорить, даже если она согласится быть с вами — она ещё не дала согласия.

— Какие бы ни были деньги, я заплачу. Пожалуйста, спросите. Спросите, согласна ли.

— Конечно. Пожалуйста, приходите завтра, к вечеру.

— Нет. Пожалуйста. Сейчас спрашивать — спросите сейчас, я ждать.

Ему пришлось ждать почти два часа. И все это время он изнывал от тревоги, молился, надеялся, умирал, воскресал и умирал снова. Когда Райко возвратилась и он увидел её строгое лицо, он начал умирать ещё раз, но метнулся к жизни, услышав:

— Её зовут Хинодэ, что означает Восход Солнца. Ей двадцать два года, и она говорит «да», но есть условия. Помимо денег.

— Все, что хочет Хинодэ.

— Вам лучше сначала выслушать. — Он никогда не видел Райко такой серьезной. — Хинодэ говорит, что она будет вашей супругой, не куртизанкой, год и один день. Если в этот последний день она решит остаться с вами, она отдаст вам свой иноти, свой дух, и будет с вами ещё один год, и ещё, год за годом, пока не решит оставить вас или пока не наскучит вам. Если она захочет уйти, вы поклянетесь, что отпустите её , не препятствуя.

— Согласен. Когда начинать?

— Подождите, Фурансу-сан, я ещё многого не сказала. В вашем доме не будет никаких зеркал, и вы не станете их туда приносить, ни одного. Когда она будет снимать одежды, в комнате всегда будет темно — за исключением одного только раза, первого. Только один раз, Фурансу-сан, вам можно будет увидеть её. Далее, как только появится любой... любой обезображивающий знак, или когда бы она ни попросила вас об этом, вы без колебания поклонитесь ей и благословите её , и будете её свидетелем, и подадите ей чашу с ядом или нож, и будете смотреть и ждать, пока она не умрет, чтобы почтить её жертву.

Его разум взбунтовался.

— Умрет?

— Она сказала, что предпочла бы нож, но не знает, что выберет гайдзин.

Когда способность трезво мыслить вернулась к нему, он спросил:

— Я... я судить, какой... какой знак обезображивающий, какой нет?

Райко пожала плечами.

— Вы или она, это не имеет значения. Если она решит попросить об этом, вы должны сдержать своё обещание. Все это будет записано в контракте. Вы согласны?

После того как он просеял это через своё сознание, весь этот ужас, и принял его, он сказал:

— Значит, болезнь её ранняя, знаков ещё нет?

Глаза Райко смотрели неумолимо, голос прозвучал так тихо, с такой ужасающей непреложностью, неподвижная тишина, разлившаяся по комнате, казалась бесконечной.

— У Хинодэ нет болезни, Фурансу-сан, ни одной. Она вся без единого изъяна.

Его голова словно взорвалась. Слова «она вся без единого изъяна» эхом отозвались где-то высоко в небе его сознания, перемешавшись с внутренним всепронизывающим воплем: «Но ты-то нечист!»

— Почему? Почему соглашаться? Почему? Почему она... она знает, знает мою скверну. Да?

Прислужница, ждавшая на веранде снаружи, отодвинула сёдзи, испуганная его ревом. Райко махнула ей рукой, и она послушно задвинула её снова. Райко пригубила саке из своей чашечки.

— Разумеется, она знает, Фурансу-сан. Прошу простить меня. Он вытер слюну, скопившуюся в уголках рта.

— Тогда почему... соглашаться? Опять эта отчужденность.

— Хинодэ не сказала мне, прошу прощения. Одно из условий моего соглашения с ней заключается в том, что я не стану выпытывать у неё причину, как это будет частью и вашего с ней соглашения. Мы не должны заставлять её , она говорит, что сама выберет время и скажет. — Райко тяжело выдохнула. — Прошу прощения, но вы должны принять это как часть контракта. Это последнее условие.

— Согласен. Пожалуйста, составьте контракт...

После мучительной вечности — всего нескольких дней — контракт был подписан и скреплен печатью, и он вошёл к Хинодэ, он — Нечистый, был с ней — Чистой, во всей её славе, и завтра он снова...

Андре едва не выпрыгнул из себя, когда чья-то рука потрясла его за плечо и он вновь очутился в большой гостиной Струана. Это был Филип.

— Андре, с вами все в порядке?

— Что? А, да... да... — Сердце Андре гулко стучало, от холодного пота по спине пробегали мурашки, в памяти горели «без единого изъяна» и «первый раз» и жил страх перед завтрашним днём. — Извините, я... это кошка прошлась по моей могиле. — Как-то сразу стены и потолок надвинулись на него, и он почувствовал, что ему необходимо вырваться на свежий воздух. Он поднялся на ноги, слепо двинулся вперед, бормоча: — Попросите... попросите Анри поиграть, я... я чувствую себя не... извините, мне нужно уйти...

— Великолепный вечер, Малкольм, — произнес сэр Уильям, подходя к нему и подавляя зевок. — Мне пора ложиться.

— Ещё глоток бренди? — Малкольм сидел у камина; огонь погас, и только угли тлели, распространяя мягкое тепло.

— Нет, спасибо, у меня в горле уже у самых зубов плещется. Дивная леди, Малкольм, столько обаяния.

— Да, — с гордостью согласился он, разомлевший от вина и нескольких бренди, которые приглушили боль и успокоили его лихорадочную тревогу за будущее. Правда, не так сильно, как лекарство, подумал он. Ну да ладно, это уже начало.

— Что ж, доброй ночи. — Сэр Уильям потянулся. — О кстати, — безмятежно заметил он, — вы не могли бы заглянуть ко мне завтра, в любое время, когда вам будет удобно.

Малкольм резко вскинул глаза, при мысли о письме матери в желудке вмиг намерзла ледяная глыба.

— Часов в одиннадцать?

— Отлично, в любое время. Если захотите прийти раньше или позже, приходите.

— Нет, в одиннадцать. А по какому поводу, сэр Уильям?

— Ничего спешного и срочного, дело может подождать.

— По какому поводу, сэр Уильям? — Он увидел жалость в изучающих его глазах, может быть, сочувствие. Его тревога возросла. — Речь пойдет о письме моей матери, не так ли, она сообщила, что написала вам с сегодняшней почтой.

— Да, но лишь отчасти. Меня предупредили, чтобы я ожидал его. На первом месте стоял Норберт, он ведь вернулся. Я надеюсь, вы оба выбросили из головы эту чепуху с дуэлью.

— Разумеется.

Сэр Уильям недоверчиво хмыкнул, но оставил пока этот разговор. В конце концов, он мог лишь предупредить обе стороны, а потом, если они ослушаются его, прибегнуть к силе закона.

— Вы оба предупреждены.

— Благодарю вас. А на втором?

— Меня официально известили о плане правительства объявить всякую торговлю опиумом британскими подданными вне закона, запретить перевоз опиума на любых британских кораблях, уничтожить наши плантации опиума в Бенгалии и начать выращивать там чай. Поскольку вы возглавляли делегацию, обратившуюся ко мне с вопросами и жалобами по поводу этих слухов, я хотел, чтобы вы узнали об этом первым.

— Это разрушит нашу торговлю в Азии, нашу торговлю с Китаем и совершенно расстроит британскую экономику.

— На первых порах это, безусловно, создаст серьезные трудности для казначейства, но это единственный моральный путь. Давно следовало сделать это. Конечно, я понимаю этот неразрешимый треугольник серебро-опиум-чай и представляю, какой хаос создаст в казначействе потеря дохода. — Сэр Уильям высморкался, уже уставший от этой проблемы, которая долгие годы тяжким бременем лежала на Министерстве иностранных дел и мешала работать. — Я, кажется, подхватил простуду. Предлагаю вам созвать на следующей неделе совещание и обсудить, как мы можем свести панику и неразбериху к минимуму.

— Я займусь этим.

— Выращивать свой собственный чай — хорошая идея, Малкольм, — сказал сэр Уильям. — Замечательная идея! Вам, возможно, будет интересно узнать, что чай на первых пробных чайных плантациях в Бенгалии был выращен из семян, тайно вывезенных из Китая и доставленных в ботанический сад Кью-Гарденз самим сэром Уильямом Лонгстаффом, губернатором Гонконга при жизни вашего дедушки, когда он вернулся домой.

— Да, я знаю, мы даже пробовали этот чай. Он черный и горький и по тонкости вкуса не сравнится не то что с китайским, но даже и с японским, — нетерпеливо заметил Малкольм. Чай-то уж точно может подождать до завтра. — Что ещё?