Чужие пространства - Гуляковский Евгений Яковлевич - Страница 24

Роман стоял на самой границе ковра, еще шаг — и он окажется в минусовой зоне. Пот заливал лицо, болела коленка, сильно ушибленная во время последней подсечки.

Клестов действовал методично и безжалостно, он безупречно владел всеми новейшими приемами защиты и нападения. Роман мог ему противопоставить только выносливость и необыкновенную гибкость. Но, чтобы выстоять против специально тренированного бойца, этого было недостаточно. И после того как он в шестой раз поднялся с ковра, после последней, самой сокрушительной подсечки, что-то изменилось в манере боя Клестова. Он медлил, и Роман не мог понять, что это: растерянность или просто тактический прием, в котором противник пытался заставить его выйти на выгодную для себя среднюю дистанцию, раскрыться, потерять бдительность и не суметь уклониться от очередного броска…

Скорее всего, Клестов хотел закончить бой эффектным нокаутом противника.

Наверное, он добивался именно этого, иначе давно бы уже воспользовался слабостью Романа в те первые, самые трудные мгновения, когда тот только что поднялся с ковра.

Но вот наконец Клестов вновь прыгнул. Нормальный человек вряд ли сумел бы заметить движение его ладоней, чертивших в воздухе короткие опасные траектории ударов. Но мгновения растягивались для Романа во время поединка, он мог бы растянуть их еще больше. У него оставалось заметное превосходство в быстроте реакции, однако это ни к чему не вело: Клестов применял комплексные приемы и легко находил на теле противника уязвимые болевые точки, известные Роману.

А уклониться от града ударов полностью было невозможно, Роман едва успевал уберечь наиболее важные жизненные центры — голову, живот. Конечно, как и требовали правила спортивного поединка, Клестов наносил удары не в полную силу, а лишь фиксируя касания к телу противника. Но так было далеко не всегда. Нарочно или случайно, время от времени он проводил настоящий удар, и в серии показных касаний они оставались не замеченными судьями.

Роман не мог ответить противнику тем же. Его неловкий удар был бы мгновенно замечен. Все, что ему оставалось, — это уйти в глухую защиту, а граница ковра тем временем неумолимо приближалась. И выход за роковую черту означал бы полное поражение. Еще шаг, еще… Теперь противнику достаточно одного хорошего броска, вот он пригнулся для последнего удара, чуть отпрянул назад, чтобы придать в броске своему телу больший размах.

И в это мгновение прозвучал гонг, означавший конец поединка.

Судейский компьютер сообщал этим сигналом, что он закончил все расчеты и не нуждается в дополнительной информации для определения победителя.

Клестов то ли не слышал гонга, то ли просто не сумел удержаться и прыгнул уже после сигнала.

Роман отчетливо услышал сигнал, но не расслабился, успел отклониться.

В результате Клестов промахнулся и сам с грохотом вылетел в минусовую зону. В зале раздался смех, аплодисменты, но все это уже не имело никакого значения…

Табло над головами зрителей мигнуло, на нем погасли все надписи, и вот сейчас, сию минуту, должно было появиться окончательное, всеопределяющее имя победителя, имя человека, отправлявшегося к звездам. Роман знал, что это будет не его имя, и стоял, побледнев, гордо откинув голову, на краю ковра, словно ждал приговора.

Компьютер уже начал печатать на экране первые знаки — дату и серию соревнований, номера документов, когда Райков потянулся к своему терминалу и нажал красную клавишу с надписью «Дополнительная информация».

Компьютер недовольно загудел, однако главное табло замерцало ровным голубым светом.

Почти сразу же слева от Райкова вспыхнул терминатор внутренней связи, и над ним в воздухе повисло увеличенное и подсвеченное снизу лицо председателя экзаменационной комиссии.

— Игорь Сергеевич, — произнес председатель недовольным и вместе с тем извиняющимся тоном, — вы же знаете правила: после окончания расчетов в действия компьютера нельзя вмешиваться.

— Конечно, я помню правила, Марк Семенович, — ответил Райков, улыбаясь этому странному, возникшему словно из небытия лицу. — Там сказано, что в действия компьютера запрещено вмешиваться после определения победителя. Но победитель еще не объявлен. Я просто ввожу небольшую дополнительную информацию.

Все так же улыбаясь и не отключая канала связи, Райков достал из нагрудного кармана белую пластиковую карточку с красной полосой с правой стороны, личный знак руководителя экспедиции, которой не пользовался еще ни разу.

Начертив на ней несколько слов и еще раз улыбнувшись председателю, он не спеша опустил ее в узкую щель на терминаторе.

Несколько секунд компьютер задумчиво гудел, пережевывая новую информацию, и все это время председатель и Райков молча смотрели друг на друга, ожидая, чем закончится этот новый, неожиданно возникший поединок.

Наконец тихо пропел зуммер, щелкнули контакты реле, и на центральном панно зажглись слова: «По просьбе одного из членов судейской коллегии результат соревнований будет объявлен завтра в восемь часов утра».

— Это неправильно, — тихо сказал председатель. — Я буду жаловаться.

— Это правильно, Марк Семенович. Если бы это было неправильно, компьютер никогда бы со мной не согласился.

«А может, и нет, — тут же подумал Райков. — Может быть, это действительно неправильно, потому что сейчас я поступил, по меньшей мере, странно. Я вмешался в судьбу незнакомого мне человека, совершенно не представляя, что из этого получится…»

Но оказалось, что сама возможность вмешаться, переиначить заранее предрешенный результат, доставила ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Слишком уж не любил он однозначных, легко предсказуемых результатов, слишком сильное чувство протеста вызывали они у него.

Опустив в щель свою личную карточку, отправив ее по невидимым механическим каналам судейского компьютера, Райков словно бросил на чашу весов чьей-то судьбы ощутимую гирю, понимая уже с запоздалым сожалением, что за действия такого рода рано или поздно придется расплачиваться. Судьба, как правило, никогда не прощает людям попыток вмешательства в ее слепую волю.

Самое же неприятное заключалось в том, что его поступок был продиктован чувством протеста, внутренними эмоциями, а вовсе не соображениями разума и целесообразности.

Райков не знал даже, подойдет ли кандидатура этого юноши для той роли, которую он предназначил своему стажеру еще там, в кабинете Ридова, когда решил, что ему необходим собственный независимый наблюдатель на Гридосе.

Глава 5

Визофон в подъезде не работал, на вызов никто не ответил. Странно, что эти старые дома вообще еще не рассыпались.

В конце концов Райков просто толкнул дверь и вошел в квартиру. Не было даже запора. Комната напоминала древний музей космонавтики. Длинные ряды книг на полках. Шесть томов звездной навигации Криллинга. Трехтомный труд «Эволюция планет», «Космическая психология», «Философия разума», «Пространство как функция времени» Карла Штатберга. И картины, пейзажи планет, карты звездного неба.

Еще там были модели старых кораблей, он узнал «Лотос» капитана Вергота, пропавший в районе Веги. Был там и первый сверхсветовик, пробивший барьер.

— Я не знал, что это так серьезно, — прошептал Райков. — Я не мог этого знать.

Нужно было поговорить с парнем сразу же после поединка. Но я не мог знать, насколько это серьезно. По крайней мере, я в нем не ошибся.

Теперь ему оставалось только ждать. Служба информации сообщила, что личный номер Гравова выключен из сети. Вообще-то это запрещалось, но никто не соблюдал всех правил, установленных Федерацией. «Лишь бы он вернулся, не выкинул какой-нибудь глупости. В его годы не так-то легко смириться с поражением, с потерей такой мечты…»

Райков подошел к рабочему столу Романа. Здесь царил страшный беспорядок.

Наброски расчетов, эскизы неведомых пейзажей. На стене диаграмма незнакомой ему системы упражнений. «Не очень-то она ему и помогла в последнем поединке. По-прежнему неясно, как ему удалось добраться до финала, хотя, если учесть все это, что же тут удивительного? — Райков снова прошелся взглядом по полкам с книгами. — парень готовился не один год, готовился даже слишком серьезно. Вот почему он попал в финал и вот почему я могу ждать напрасно. Слишком трудно предвидеть, как поступит в создавшейся ситуации такой человек. Он может и не вернуться сюда, к старым проблемам, к старым воспоминаниям. Он может раз и навсегда круто изменить свою жизнь, и тогда я его не увижу. Он никогда не узнает о том, что произошло: что победа, которой он так жаждал, все-таки состоялась; что есть другой, неявный путь к цели; что он есть всегда, почти в любой ситуации…»