Светорада Янтарная - Вилар Симона - Страница 105

Олег заметил, что Лев и Александр смотрят на него так, будто ожидают чего– то. Неужто рассчитывают, что он поклонится? Князь неспешно опустился в кресло, взглянул спокойно на базилевсов. Они оба опешили, оттого что он сел без их на то дозволения, потом молодой вспыхнул гневным румянцем, что– то раздраженно произнес.

– Переведи им, Рулав, что я и так был милостив, ожидая, пока они перекусят и принарядятся. И ждать больше не намерен!

Когда витязь сообщил о том, оба соправителя переглянулись. Лев чуть пожал плечами: дескать, что от варваров ожидать? Он сел и даже чуть потянул за собой разгневанного Александра. По знаку императора вперед вышел их переводчик – высокий седой мужчина в монашеской одежде, лицо которого показалось Олегу знакомым. Ингельд подсказал, что это, мол, Ипатий Малеил, сватавшийся некогда к Светораде в Смоленске.

Ипатий заговорил на хорошем славянском. Объяснил, что базилевс не мог выйти к ним, покуда молился Богу, но теперь он предлагает гостям разделить с ним трапезу и за чашей вина обсудить все положенное. С этими словами Ипатий сам разлил вино, придвинул высокий прозрачный бокал Олегу. Смотрел серьезно.

– Не пей, княже, – шепнул стоявший рядом Рулав. – Я частенько бывал в Царьграде, наслышан, как они гостей опаивают ядами.

– Не посмеют, – ответил Олег. – От того, как я с ними договорюсь, буду ли цел, зависит сохранность их столицы. За нами сила.

Он спокойно взял бокал, стал любоваться цветом вина за радужной оболочкой стекла, рассматривать его чеканную окантовку в виде раскрывших крылья орлов. А сам незаметно следил за собравшимися. Кроме братьев– соправителей и Ипатия в шатер еще вошел ромейский патриарх, тут же были несколько сановитых вельмож, среди которых Олег узнал только Самону, но не задержал на нем взгляд, хотя и отметил, как внимательно следит евнух за бокалом в его руке. Что ж, возможно, Рулав прав, с ромеев станется его опоить. Да таким ядом, чтобы русский князь не сразу свалился, а долго маялся до самой смерти. Правда, Олегу волхвы некогда предрекали, что от коня он смерть примет. Оттого князь все чаще теперь любил передвигаться на ладье, а не верхом.

– Ингельд, распорядись– ка, чтобы нашего меду стоялого принесли. Наверняка хоть один бочонок да найдется. Ромеи нас своим соком лозы угощают, мы же им напиток нашей земли дадим испробовать.

Ромеи все еще следили за его рукой, а когда он медленно поставил бокал на место, загомонили. Рулав перевел, что они негодуют, а их патриарх говорит, что Олег, видимо, возомнил себя святым Дмитрием, если не пьет их вина. На вопрос, кто такой этот Дмитрий, Рулав пояснил, что это, скорее всего, Дмитрий Солунский, один из святых ромейской веры. Бог у христиан Единый, а святых много.

Олег правильно рассчитал, что если ромеям нальют русского меда, то они не прикоснутся к нему. Вот и сказал:

– Ну что ж, вам не любо наше угощение, нам не по нутру ваше. Ну а теперь давайте думу думать, мужи именитые.

И он стал выставлять свои требования. Прежде всего напомнил, как ромеи обошлись с русскими гостями в прошлое лето, какой разгром и осраму им учинили, дав ему, князю, повод для похода. И теперь им следует уложить договор, по которому будут отмечены все права в торговле между Русью и Византией. На это ромеи отвечали охотно, заверяя, что Византия всегда желает мира и торговли, что это будет во благо как их державе, так и Руси. И не стоило для этого идти с войсками на Константинополь, так как всегда есть возможность договориться без пролития крови.

– Это ты сейчас так запел, царь ромейский, – откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди, сказал Олег. Его зеленые глаза смотрели на Льва так пристально, что привыкший к поклонам правитель растерялся, моргнул несколько раз, но воспитанная с детства привычка держать себя в руках заставила его вынести взгляд варвара, даже голову вскинул горделиво.

Олег усмехнулся уголком рта.

– Я ведь когда прибыл, сразу хотел с тобой договориться, царь, но ответа не получил. Ты мнил себя слишком недостижимым и благородным, чтобы общаться с язычниками. Вот теперь и получи сполна. И ты должен возместить все убытки предпринятого мною похода, ибо я вынужден был оставить Русь, чтобы доказать вам: людей наших трогать нельзя. И покуда не возместишь потери, мы от Царьграда не тронемся.

Когда Ипатий в более– менее достойных выражениях перевел сказанное Олегом, Лев только еще больше побледнел, а молодой кесарь Александр, наоборот, вспыхнул, заговорил о чем– то быстро и запальчиво. Олег терпеливо выслушал его гневную тираду. Понял, что пылкие речи и широкие жесты Александра, который указывал куда– то за полотняные стенки шатра, скорее всего касаются тех разорений, какие нанесли окрестностям Константинополя русы. И вдруг срезал самбазилевса некогда слышанной латинской фразой:

– Vae victis![169]

Это древнее изречение в устах варвара странно повлияло на ромеев. Они умолкли, переглядывались оторопело. Ромеи считали, что именно они, второй Рим, могут обращаться к наследию прошлого, но вот сидит перед ними чужак, язычник, победитель, подобный страшному Атилле,[170] и высказывает им в глаза их же мудрость. И против такого не поспоришь. Это римляне поняли еще до того, как выросла и окрепла Византия. Но недостаточно, выходит, окрепла, если русский сапог попирает улицы столицы мира.

Первым опомнился император Лев, стал говорить, что, если русы хотят мира с Византией, им следует возместить убытки, а также отпустить всех пленных и вернуть награбленное. Олег же невозмутимо заявил, что если ромеи хотят мира и желают, чтобы русы отправились восвояси, то они должны выплатить Руси дань, причем такую, чтобы не стыдно было глядеть в глаза родичам тех, кто погиб в этом походе. И Олег потребовал, чтобы ромеи возместили их потопленные ладьи своими боевыми кораблями, чтобы открыли секрет греческого огня и выдали на каждого из участников похода по двадцать гривен золота. Ну а если среди пленных у русов есть кто из родичей ромеев, он не будет противиться, чтобы тех выкупили.

Олег намеренно требовал много, понимая, что ромеи будут торговаться и выплатят только половину от требуемого, однако начать стоило все же с великого числа. И он спокойно наблюдал, как меняется выражение их лиц, пока Рулав переводил его слова, как они начинают шуметь. Но голос Олега перекрыл возмущенные возгласы:

– А если не договоримся, мужи именитые, война между нами неминуема. Да и про то, что мои соколы у вас над Золотым Рогом в самом Царьграде обосновались, тоже не забывайте. Как и о том, что суда мои в Золотой Рог посуху ходят, когда вы артачиться начинаете.

Ипатий, переводивший слова Олега, пришел в замешательство.

– Силы небесные!.. Требуемая князем сумма в их гривнах… Да это, если перевести на наши деньги, будет больше полутора миллиона золотых солидов![171]

Ипатий, долгое время занимавшийся торговлей, быстро подсчитал, во что обойдутся казне требования Олега. Ромеи, огорошенные названной князем суммой, опять возмущенно зашумели, а Самона напомнил, что даже кровожадному Атилле ромеи столько не платили. Это немыслимые деньги!

– Будем торговаться, – констатировал Лев. – Этот варвар не глуп, он понимает, что требования его неслыханные. Столько золота… да еще греческий огонь! Совсем обнаглел рус!.. Хотя и то, что наше положение столь плачевно, тоже неслыханно, – закончил он уже тише.

Какое– то время император размышлял. Потом повернулся к Ипатию:

– Кажется, пришло время откупиться от этого варвара его родичем. Пусть приведут мальчишку.

Ипатий помедлил какой– то миг, но заставил себя собраться. Все же решение открыть, кем является Глеб, было принято им по собственной инициативе. И не его дело теперь вмешиваться. Но когда он привел мальчика в шатер, его рука дрогнула на худеньком плечике. Маленький такой… испуганный… Однако Ипатий вспомнил, как сравнил себя с Авраамом, готовым пожертвовать в угоду Богу сыном. К тому же не на заклание привел Глеба… Деду родному отдавал.