Приключения 1964 - Смирнов Виктор Васильевич - Страница 44

…Теперь ветер бил в лицо пограничника, студенил глаза так, что больно было смотреть вперед. Мохов думал лишь об одном: не сбиться бы с направления. Надо идти прямо и прямо. Но как пойдешь прямо, если путь лежит по камням и мелколесью? Маленькие деревца местами сбивались плотно — не продраться через них и одному, не то что с санками. В клубящейся снежной мгле трудно было найти ориентир и совсем уже невозможно держаться за него. Занятый своими думами, Мохов не заметил, как поземка незаметно перешла в метель.

— Послушай! Ты!.. Друг!

Пограничник не ответил задержанному на его издевательское «друг» и только ещё крепче налег на лямку.

— Ты полагаешь, что я буду спокойно лежать на твоих чертовых салазках? — прокричал за спиной раненый. — Думаешь, мне приятнее, чтобы меня расстреляли, чем подохнуть здесь, в снегу?

Не отвечая ему, Мохов прибавил шагу и с ходу вкатил санки на встречный бугор. Неожиданно задержанный резко рванулся в сторону. Санки перевернулись.

Мохов молча выровнял их. Он понял, что перед ним враг, которому нечего терять. И он тянул лямку сквозь воющую метель с одной лишь мыслью: не сбиться бы с направления. Не забрести в глубину стылой пустыни.

Время от времени Мохов останавливался, отворачивал край рукавицы, смотрел на компас. И снова налегал на лямку.

Так он брел, спотыкаясь о камни, проваливаясь в свежие сугробы и обходя встречные скалы, потеряв всякое представление о времени, пройденном расстоянии и оставшемся…

Остановила Мохова тревожная мысль: «А не замерзнет ли раненый?»

Жизнь врага обошлась так дорого!.. Но смерть его могла обойтись намного дороже. Ведь группа прорвалась. Мохова душила ненависть к тому, кого тащил он с таким нечеловеческим трудом, задыхаясь от усталости.

Отдыхая, Мохов обернулся. Увидел серые глаза — холодные, жесткие. Потом темные веки опустились. В синеватых веках раненого было нечто такое, что усилило тревогу Мохова. Пограничник ненавидел врага и в то же время опасался за его жизнь. И чтобы довести его живым, отдал ему самое дорогое в стылой пустыне: стащил с себя шинель и старательно закутал в неё нарушителя. Сам же одернул короткий полушубок и взялся за лямку.

И снова, натужно пригибая голову, двинулся он навстречу ветру, уже не чувствуя ни стужи, ни колючего снега, ничего, кроме боли в обожженной вражеской пулей щеке.

Лямка резко дернула за плечо. Мохов не устоял на ногах. Падая, он навалился на задержанного и невольно обхватил его обеими руками. Вместе они скользнули куда-то вниз…

Громкий треск. Толчок отбросил Мохова в сторону.

Пограничник поднялся. Вытряхнул набившийся в рукава снег. Осмотрелся. Самодельные санки соскользнули с крутого откоса в сторону, с разгона налетели на торчащий из снега каменный зуб и развалились.

Мохов хотел собрать рассыпавшиеся ветви и снова связать санки. Закоченевшие пальцы стали непослушны. Туго затянутые узлы не поддавались даже зубам. Пограничник посидел, потирая ознобленные кисти, отдохнул. Потом ослабил веревку, стягивающую руки задержанного, взвалил его на спину и направился дальше.

Сгоряча Мохову показалось, что нести нарушителя ему будет нетрудно. Продолжалось это недолго. Всё тяжелее и тяжелее становилось повисшее на плечах чужое тело. Ослепленный и оглушенный разгулявшейся вьюгой, Мохов упорно двигался в сторону заставы. Всё чаще приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание, расправить затекшие руки.

Скоро Мохов потерял всякое представление о пройденном пути. Он не допускал и мысли, что не дойдет до заставы, погибнет. Наряд не вернулся в срок. Заставу уже подняли на ноги. Товарищи каждый камень обшарят, не успокоятся, пока не найдут его. Но всё это было слабым утешением. Надо добраться до заставы вовремя, доставить врага живым. А тот уже совершенно обессилел и мешком висел на широкой спине Мохова.

Заполярная метель страшна не столько морозом, быстрорастущими сугробами, сколько силой ветра, способного сорвать крышу, перенести с места на место горы снега, за одну ночь изменить внешний вид местности. Зная это, Мохов всё внимание своё устремил к одной цели: не сбиться с направления. Не может быть, чтобы на протяжении нескольких километров не встретился дозор. А впрочем, сейчас, в разбушевавшейся снежной пустыне, когда метель слепит глаза и ветер воет и свистит на разные голоса, всё возможно: в десяти шагах не увидеть человека, пройти мимо строения, не услышать голоса, даже выстрела… Всё возможно.

Силы уходили. Мохов с трудом переставлял одеревенелые негнущиеся ноги, когда наст под ним подался куда-то вниз. Падая, Мохов невольно выпустил свою ношу.

…Они свалились в прикрытый крепким настом неглубокий овраг. Здесь было тихо. Ветер бесновался над головой, сметая вниз мутные клубы снега.

Вскарабкаться на каменистый откос с тяжелой ношей нечего было и думать. Пришлось пробиваться глубокими сугробами, временами увязая в снегу по плечи.

Колено уперлось во что-то упругое. Мохов опустил свою ношу. Пошарив руками, он чуть не вскрикнул от радости. Непослушные пальцы нащупали провод полевого телефона. Замершая мысль забилась с удесятеренной силой. Воображение представило теплую печь заставы. Одну только печь! Но зато так ярко, зримо, что даже здесь, в сугробе, как будто стало теплее.

Двигаться по проводу было нелегко. Связисты старательно замаскировали линию. Тянулась она по дну и склону оврага, порой забираясь в заросли сухих березок. Крепки их тонкие корявенькие сучья, набирающие силу медленно, десятилетиями!..

Провод нырнул под валун и поднялся на невысокую отвесную скалу, перегородившую овраг. Вскарабкаться на неё нечего было и думать. Даже одному.

Первая мысль Мохова была: «Всё кончено». И сразу его охватило ощущение глубокого покоя. В овраге было тихо. Ветер бушевал где-то наверху.

Мохов растер шерстяной рукавицей лицо. Тёр он так старательно, что даже руки несколько согрелись. Потом ощупал привалившегося к его плечу задержанного.

Нарушитель был без сознания, безопасен.

Захотелось и самому закрыть глаза, заснуть, не думая о том, что будет дальше. А мысли не давали успокоиться. Быть может, пойти дальше одному? Раненый отсюда не выберется. Саженный слой снега не даст ему замерзнуть. Но если тот очнется — хоть на минуту! — то соберет остатки сил и забьется в какую-нибудь щель, предпочтет замерзнуть, чем попасть живым на заставу.

Напрягая все силы, Мохов подхватил врага… и не смог поднять его.

Это была последняя вспышка. Мохов лежал на снегу, стараясь отдышаться и думая лишь об одном: «Не заснуть! Не заснуть! Нельзя засыпать. Сон сейчас — гибель!»

В эти минуты в нем словно жили два враждующих человека. «Надо передохнуть, — шептал первый. — Хоть немного». — «Не смей», — отвечал второй. «Ты сделал всё что мог, — убеждал первый. — Всё». — «Ты должен добраться до заставы, — настаивал второй. — Должен». — «Нет больше сил, — отвечал с досадой первый. — Нет». — «Сам погибнешь в этой яме и заставу подведешь, — не уступал второй. — Не только заставу. Подведешь и тех, кого охраняешь здесь, на краю света».

В снежной яме под скалой было тихо, тепло. Мохов подвинулся, устраиваясь поудобнее. Движение придало ему силы. С трудом, разгребая перед собой снег обеими руками, выбрался он из оврага в ненавистную воющую метель. Пригибаясь под напором ветра, он, стоя лицом к заставе, выстрелил ещё несколько раз.

Выстрелы звучали глухо, терялись в снежной мути, неподалеку от оврага.

Долго стоял Мохов на дрожащих от усталости ногах, напрягая слух и зрение. Еле шевеля застывшими губами, он клял метель и бандитов, пробирающихся в нашу страну, и пулю, что свалила Левенца…

Никто не отозвался ни на выстрелы, ни на слабый голос солдата. По-прежнему бесновалась метель, стараясь столкнуть его в овраг, в покой, за которым шла смерть…

И вдруг ясная, четкая мысль вдохнула в измученное тело надежду, силу. Буря стала не страшна, и овраг выглядел уже не западней, измотавшей солдата, а спасителем.

Мохов скатился в овраг. Не чувствуя боли в ободранной второпях щеке, шарил он в снегу, разыскивая провод. Вот он… спаситель!