Арестант пятой камеры - Кларов Юрий Михайлович - Страница 51

Колчак (с достоинством). Мне никто этого не докладывал, и я считаю, что их не было.

Попов. Я сам видел людей, отправленных в александровскую тюрьму, которые были буквально сплошь покрыты ранами и истерзаны шомполами…

Колчак. Нет, мне никогда не докладывали…

Попов. Известно ли вам, что это делалось при ставке верховного главнокомандующего адмирала Колчака?

Колчак. Нет, я не мог этого знать, потому что ставка не могла этого делать.

Попов. Это производилось при контрразведке в ставке.

Колчак(рассудительно). Очевидно, люди, которые совершали это, не могли мне докладывать, потому что они знали, что я все время стоял на законной почве. Если делались такие преступления, я не мог о них знать. Вы говорите, что при ставке это делалось?

Попов. Я говорю: в контрразведке при ставке. Возвращаюсь к вопросу о производстве военно-полевого суда в Куломзине.

Колчак. Я считаю, что было производство такое, какое полагается в военно-полевом суде.

Попов. В Куломзине фактически было расстреляно около пятисот человек, расстреливали целыми группами по пятьдесят - шестьдесят человек.

Денике. А относительно того, что полевого суда никакого не было, а протоколы суда составлялись уже после расстрела, нам показал не кто иной, как Сыромятников note 37 .

Колчак (после длинной паузы). Сыромятников у меня не бывал с докладами… У меня бывал только один Висковатов, который мне говорил, что часть приговоров Не куломзинского, а омского полевого суда была сделана заочно…

Попов. Вам была известна деятельность Розанова в Красноярске в качестве вашего уполномоченного?

Колчак. Мне известен один прием, который я ему запретил, - это расстреливание заложников за убийство на линии кого-либо из чинов охраны. Он брал этих людей из тюрьмы… Я считал, что ответственность лиц, не причастных к делу, недопустима… Ему было отправлено распоряжение заложников не расстреливать note 38 .

Чудновский. В каком месяце это было?

Колчак. Я думаю, в апреле или марте.

Чудновский. Разрешите напомнить, что в мае и июне расстреливали целыми партиями.

Попов. В омскую тюрьму в начале июня прибыл из красноярской тюрьмы Василенко. Он говорил нам, что ни один вновь арестованный не доводился до тюрьмы. Арестованных расстреливали по дороге в тюрьму. Это во-первых. А во-вторых, когда он был в тюрьме, то до самого последнего дня заложники расстреливались пачками по восемь - десять человек…

Известно ли вам, что Розанов давал распоряжение о сжигании сел и деревень в интересах подавления якобы восстания, при обнаружении в них оружия и тому подобное? note 39

Колчак (неуверенно). Я не думаю, чтобы Розанов такие распоряжения давал, потому что по этому поводу есть телеграммы, которые я посылал Артемьеву и Розанову… У вас, вероятно, есть данные, что Розанов давал такие приказания?

Попов. Да, показания Сыромятникова.

………………………………………………………………………………………………………

Этот допрос Колчака был одним из многочисленных сражений, которыми ознаменовался тот день.

Утром наступающие с запада передовые части Пятой армии с боем овладели станцией Шерагульской, а в Иркутск прибыли иннокентьевские боевые дружины, занявшие в Знаменском предместье линию обороны от женского монастыря до пимокатного завода. Бесконечной черной лентой двигался по Московскому тракту направленный Войцеховским к деревне Суховской четырехтысячный отряд каппелевцев. Горели подожженные белыми деревни и села…

Под Олонками гремел бой. Захлебываясь в бессильной ярости, строчили раскаленные пулеметы. Шли в атаки и откатывались назад, оставляя на грязном снегу убитых и раненых, офицеры-красильниковцы. Пленных не брала ни та, ни другая сторона… Занявшая позицию па околице Олонок, батарея трехдюймовых орудий накрыла обоз белых. Взлетели в воздух куски конского мяса, щепки от разбитых вдребезги фур и саней. Взрывной волной опрокинуло кошеву с гробом Каппеля, труп швырнуло в воронку.

Генерал Войцеховский без шапки, с кровоточащей ссадиной через всю щеку стоял в окружении угрюмых красильниковцев.

- Позор, господа офицеры, позор! Еще одно усилие - и мы в Иркутске. Победа, господа, в ваших собственных руках. Не упускайте ее!

А в большой неуютной комнате, находившейся всего в нескольких десятках верст от отрядов Войцеховского, бывший начальник генерала, «главнокомандующий белыми армиями России» адмирал Колчак держал ответ перед революцией…

Склонившись над своим столом, вели стенограмму секретари. Вопросы и ответы. Десятки вопросов. Вежливых и иронических, уличающих и сдержанных. И каждый из них был пощечиной, оставляющей несмываемый след на лице Колчака.

Незаконные расстрелы политических противников, безнаказанность офицеров-убийц и офицеров-садистов, безвластие и беспредельная власть на местах атаманов и уполномоченных. Взяточничество, спекуляции, грабежи, пытки, спаленные дотла крестьянские избы, истязания, насилия…

Комиссия оперировала фактами. Их можно было от­рицать, но нельзя было опровергнуть. «Об этом ему не докладывали, против того он всегда выступал»… И только.

Допрос в отличие от предыдущих продолжался всего пять часов. Но Колчаку казалось, что он длится веч­ность…

Когда его доставили обратно в камеру, дверь кото­рой бесшумно за ним закрылась (бывший начальник тюрьмы собственноручно смазал проржавевшие дверные петли машинным маслом), Колчак чувствовал себя опу­стошенным.

Было шесть часов вечера, и под потолком горела впол­накала электрическая лампочка. Так же, как и окно ка­меры, она была защищена металлической сеткой, только не массивной, а совсем тонкой, напоминающей паутину.

Колчак лег на койку и укрылся шубой (под утро камере бывало холодно, и ему в дополнение к другим вольностям была разрешена и эта). Его лихорадило. Руки и ноги казались налитыми свинцом, и каждое движение требовало усилий. Во рту было сухо и горько, хотелось курить. Во время допроса он в перерыве выкурил лишь одну папиросу… На столике лежали аккуратно сложенные пачки, присланные в тюрьму Стрижак-Васильевым, но он не мог заставить себя встать и взять одну из них… «А что существенно?» - «Папиросы»… По крайней мере, сейчас они были для него действительно самым существенным… За дверью камеры по коридору прогрохотали шаги. Видимо, это вели с прогулки Пепеляева. Из арестованных в поезде только он, Колчак, Тимирева и, кажется, Сыромятников содержались в камерах первого этажа. Остальных - «министров», генералов и членов «верховного совещания» - разместили на втором.

После ареста Колчак никого из них не видел. Следственная комиссия очные ставки считала ненужными. Наверно, в них действительно не было необходимости. Но как бы то ни было, а адмирал испытывал в связи с этим определенное чувство удовлетворения. Ему не хотелось, чтобы генерал Матковский, директор канцелярии Мартьянов или министр иностранных дел Червен-Водали стали свидетелями его унижения. Еще меньше его устраивала встреча с Пепеляевым. На предыдущем допросе Попов зачитал членам комиссии запись разговора по прямому проводу между адмиралом и Пепеляевым накануне назначения того председателем «совета министров».

«Пепеляев. Благодарю вас за столь полное доверие и пожелания, - читал Попов. - Мои силы и даже жизнь в вашем распоряжении во имя России. Я прошу лишь, когда нужны будут более крупные люди, обеспечить меня возможностью стать в ряды ваших войск простым солдатом. Да хранит вас господь».

Учитывая показания Пепеляева на следствии, все эти громкие фразы воспринимались как неуместная шутка.

Фанфарон и ничтожество. Из него не получился ни председатель «совета министров», ни солдат…

Нет, адмирал не хотел встречи с Пепеляевым. Впрочем, сейчас ему вообще никто не был нужен, даже Тимирева, ежедневные свидания с которой оставляли горький осадок и зачастую вызывали раздражение. Самоотверженность, самоотреченность, беззаветность… Все это, само собой понятно, заслуживало глубокой признательности. И все же, если бы ее не было рядом, он бы себя намного лучше чувствовал. Лишний человек - лишний свидетель его поражения. И еще… Колчак подсознательно чувствовал, что в ее заявлении о желании разделить его участь было нечто театральное, а он всегда признавал лишь театр одного актера - адмирала Колчака. Все это было искусственным и ненужным, И не только ему, но и ей. Их отношения сложились давно. В них было все: некоторая недосказанность, которая придает терпкий привкус романтики даже банальной интрижке, короткие встречи и длинные разлуки, и ее преклонение перед ним - мужественным исследователем севера и защитником России. В отличие от того севастопольского матроса для нее существовала только одна Россия, у которой был лишь один защитник - Александр Колчак... Но… Всему наступает конец, и точка никогда не превращается в многоточие…