Арестант пятой камеры - Кларов Юрий Михайлович - Страница 49

И когда бывший начальник тюрьмы передал ему записку Тимиревой, в которой она спрашивала, как он оценивает ультиматум генерала Войцеховского, он ответил, что «смотрит на него скептически и думает, что этим лишь ускорится неизбежная развязка».

Нет, адмирал больше не верил в торжество контрреволюции. Не верил он и в то, что следствие даст ему возможность оправдаться перед историей. В ноябре 1919 года он проиграл битву за Омск, в феврале 1920 он проигрывал другую, может быть, не менее важную для него битву - битву за свое имя. От допроса к допросу биография Колчака неуклонно превращалась в обвинение против «верховного правителя».

И снова перед глазами Колчака полутемный салон идущего в Иркутск поезда и лицо расстрелянного в Омске большевика…

- Вы живы?.. Не думал, что мы с вами встретимся еще раз…

- Я тоже. Но, как видите, встретились. И мое «последнее желание» осуществилось. На это потребовалось не больше полугода… Но не будем отвлекаться…

- Генерал Жанен знает о случившемся?

- Разумеется.

- Вы хотите сказать, что Жанен санкционировал арест?

- Совершенно верно. Но слишком строго судить его не стоит. Он был поставлен перед выбором…

- Но, помимо всего, существует честь.

- Что касается чести вождей белого движения, то тут я пас. Но позволю себе заметить, что, судя по тому, во что вы превратили Сибирь, лично ваши представления о чести и совести были достаточно емкими…

- Я сейчас пленник и лишен возможности дискутировать с вами…

- Вы, как всегда, любите звонкие слова, адмирал… Наш спор, который начался в девятьсот четвертом, закончен. И вы не пленник, а преступник. И, как у каждого преступника, у вас впереди следствие, суд и приговор. Что касается дискуссии, то вам теперь остается Дискутировать только с самим собой. Такая возможность осталась. Можете ею воспользоваться…

И адмирал пытается дискутировать сам с собой…

События, разговоры, лица.

Граждане свободные матросы свободной России!..

Это матрос, тот чернявый, из Севастополя… Он выступает на митинге после него, Колчака. Что он говорит?

- Нам, братишки, черноморские революционные моряки, бойня с германцем ни к чему. А вот ежели нам не дадут господа и граждане министры землю и фабрики, вот тогда мы, братишки, черноморские революционные моряки, вместе с нашими братишками по классу - германскими мужиками и мастеровыми - обрушим свой революционный гнев на империалистов. А потребуется - и не единый гнев, а и пули из ружей наших обратим на них, снаряды из орудий…

Матроса сменяет генерал Болдырев. Он в штатском. В Японии все русские генералы носят партикулярную одежду…

- Вот вы и познакомились с тюрьмой, Александр Васильевич…

- Я сражался за Россию.

- Чью Россию, Александр Васильевич? Ваньки-Каина? Атамана Красильникова? Рябушинского? Мужичок-то тоже за Россию сражался - только Россию Ленина… Россия Ленина-то ему больше по нутру, а?

Нет, это не Болдырев. Это опять чернявый матрос. Или Стрижак-Васильев?

- За Россию против русских, Александр Васильевич? С англичанами, с японцами, с французами против русских?

Стрижак-Васильев, безымянный матрос, Болдырев и, наконец, генерал Жанен.

Жанен…

В ноябре прошлого года, когда фронт неудержимой лавиной откатывался на восток, начальник контрразведки, никогда не оставлявший своим вниманием союзников, только ему известными путями раздобыл копию с дневника генерала Жанена. Улыбчивый француз, жаждущий повести русские войска на Москву и превративший свой поезд в склад царских реликвий, всегда вызывал у адмирала чувство настороженности. И все же некоторые записи его потрясли.

Оказалось, что б июля 1919 года, в тот самый день, когда Жанен на банкете у Вологодского рассыпал комплименты по поводу мужества и благородства «первого гражданина возрождающейся России», он в своем дневнике написал: «Я послал на восток длинную телеграмму. Вот ее содержание: «Один английский консул сказал мне 25 февраля, повторяя слова одного из своих коллег на Урале, что в Сибири называют большевиками всех тех, кто в большей или меньшей степени не разделяет правительственных взглядов. Таких, которые их разделяют, немного». Это бесконечно близко к правде… Я уже говорил об адмирале и о том, что думают о нем в стране. Его самостоятельная работа довольно слаба; фактически им руководят и отводят глаза. Его среда в настоящий момент подозрительна… Итак, я резюмирую то, что сказал: давление оказывает на правительство группа министров во главе с Михайловым, Гинсом, Тельбергом. Эта группа служит ширмой для синдиката спекулянтов и финансистов… Итогом всего этого является общее положение. Административные расправы, произвол и зверства полиции вызывают в стране большое озлобление…»

А на странице, помеченной 8 - 12 ноября, адмирал прочел: «Сибирь погибла теперь. Какие только попытки мы не предприняли для того, чтобы удержаться, но все они рухнули. У англичан действительно несчастливая рука: это сказалось на Колчаке, которого они поставили у власти… Несмотря на то что в своих действиях я руководствовался полученными мною инструкциями, все же чувствую угрызение совести за то, что даже косвенно поддерживал это правительство. Я видел его ошибки и преступления, я предвидел падение и тем не менее избегал мысли о его свержении, а это можно было бы сделать…» note 32

Больше всего Колчака оскорбило не двуличие предавшего его два месяца спустя генерала, предназначавшего свой дневник для печати, не упоминание о жестокости установленного им режима (он брал власть не для того, чтобы миндальничать с большевиками), а рассуждения о произволе, беззаконии и та характеристика, которую Жанен дал правительству и ему, адмиралу Колчаку.

Колчак всегда представлялся себе волевым, жестким, но действующим в рамках законности диктатором, который в интересах восстановления порядка в России и идя навстречу пожеланиям русского общества, прибег в своей борьбе против предателей России - большевиков к помощи иностранцев. Между тем в дневнике Жанена он выглядел жалкой марионеткой англичан и «синдиката спекулянтов и финансистов». Установленный им порядок французский генерал называл «преступлениями», его окружение «подозрительным», а его руководство страной характеризовал как «довольно слабое» - «фактически им руководят и отводят глаза». «Административные расправы, произвол и зверства полиции…»

Несколькими фразами Жанен перечеркивал все. Тогда Колчак считал это клеветой. Теперь же, отвечая на вопросы следственной комиссии, он чувствовал, что зачастую вынужден признавать факты, которые обосновывают высказывания француза и то, что ему сказал в поезде Стрижак-Васильев. Колчак изобличал Колчака и колчаковщину…

Да, единоличной власти адмирала не было. Была лишь ширма… Вначале благопристойная и относительно добропорядочная, а затем ненавистная подавляющему большинству населения Сибири. Но только ширма, за которой бесконтрольно и безнаказанно грабили, убивали и спекулировали товарами и идеями атаманы Семенов, Калмыков, Анненков, генералы Волков и Розанов, министры Пепеляев, Гинс и Михайлов, прозванный в Сибири «Ванькой-Каином»…

Произвол командиров карательных отрядов и интервентов, самовольные расстрелы, расправы…

Это подтверждали свидетели, среди которых не последнее место занимал «бывший верховный правитель и верховный главнокомандующий» Александр Колчак...

Но примириться с происходящим адмирал не мог. И, сознавая неизбежность поражения, он продолжал борьбу за свое имя. Эту борьбу он вел и на допросе, который состоялся 6 февраля 1920 года…

Допрос происходил в той же комнате. На нем присутствовали председатель Иркутской ЧК Чудновский и нарисованный на плакате солдат. Речь шла о подавлении большевистского вооруженного восстания в Омске, которое началось в ночь на 22 декабря 1918 года, через месяц после прихода Колчака к власти.

В этом восстании принимал участие и Стрижак-Васильев. Насколько Колчак помнил, Стрижак-Васильев руководил отрядом, который освободил из тюрьмы политических заключенных. Это был главный пункт обвинения, которое ему предъявила прокуратура. Декабрьское восстание - первое напоминание о шаткости диктатуры «верховного правителя и верховного главнокомандующего»…