Становой хребет - Сергеев Юрий Васильевич - Страница 116

— Ну, кто ж давал телеграмму? — не мог успокоиться управляющий.

— Не знаю, — Николай развёл руками, — надо сообща мороковать, как исправить положение. Давай технику! Через неделю на автомобиле будешь гонять ко мне.

— Сделаешь?

— Сделаю. А то, как же! Приказ Москвы надо исполнять моментально, не то Светлов ещё телеграмму отстучит, так, мол, и так, разогнать всех к чёртовой матери, раз простую дорогу не умеют сладить. Ведь отстучит?

— Хм-м… Запросто, — призадумался управляющий, — завтра же пригоню два грейдера и каток моторный.

Дорогу завершили мигом, и получилась она на славу.

На Лебедином многие рабочие стали трудиться по-стахановски, да так, что огребли премию в день рождения своего наркома Серго Орджоникидзе — получили первый автобус на Алдане.

Коркунов воспрянул духом. Подучился в Якутске на курсах, и опять погрузился в секретарские хлопоты.

Весной прибыл секретарь обкома Поздняк, Коркунов познакомился с ним лично во время учёбы на курсах.

— Ну как, Колюша, дела? — благодушно окликнул его приехавший.

— План выполняем, не пугайся. Народ настроен по-боевому. С жильём только у нас хреново, прямо беда с жильём.

— Да-а, вижу, что плохо. — Поздняк хмуро оглядел приземистые старательские бараки из неошкуренных брёвен, — а что делать?

— А то делать, что дальше так жить нельзя. Надо дать рабочим ссуду, народ начнёт избушки строить. Всё же, свой домик, свой огород, люди почуют себя хозяевами на этой земле. Я уж и так, и эдак прикидывал, другого выхода нету.

— А ведь, верно ты говоришь. Попробуем?! — оживился Поздняк. — Я тебе верю, ты человек принципиальный, дорогу-то какую отгрохали. А! — сам смеётся хитро. — Под контролем Москвы вели, я и то за неё отчитывался. Ссуду надо давать, — обернулся к управляющему.

— От хмырь! Навязался на мою голову, — озадаченно прогромыхал Купреев басом, — так уж и быть, ссуду отпустим безо всяких, — отвёл Коркунова в сторонку и доверительно шепнул: — Николай, дело прошлое. Телеграмму, всё же, ты давал Светлову, признайся?

— Да ты, что! — негодующе изумился Коркунов. — А вот, ссуду не дашь, Поздняку точно отстучу депешу.

— Колька-а! — пригрозил пальцем управляющий и ощерился в улыбке. — Партийная должность не дозволяет даже святой лжи. Гляди у меня, не то сошлю учиться марксизму. Ты действуешь супротив философии Маркса о нравственности.

— Я иду за народ — вот моя философия! Люди живут в тесноте, в грязи. Настроение — плохое, золото нехотя колупают. Нельзя забывать об их нуждах.

В пересменку люди сошлись у парткома. Коркунов коротко и ясно объяснил текущий момент и указал рукой на окружающие прииск сопки.

— Лес и мох, вот они, рядышком. С горки спускай и стройся. Пишите заявления на отдельные дома!

Один человек нерешительно подошёл к столу, второй, третий; потом наступили тесной толпой.

Поздняк приехал через год и, прежде всего, навестил Лебединый. Из машины вылез довольный, успокоенный.

— Ну, Колюша, честно признаться, не ожидал от тебя такого разворота. С горы посмотрел и не узнал посёлок — втрое разросся: огородов столько, коровы пасутся, свиней табуны — не проехать.

— Да, секретарь, — улыбнулся Николай, — ты что же думал, мы рабочий класс не поднимем? Народ — сила! Ему только направление дай — горы своротят. Да и золото пошло кучней. Всё путём! Не на что больше грешить.

— Молодец! Вот это я понимаю. Правильную политику ведёшь, опору нашёл твёрдую. Какие ещё проблемы есть?

— Есть личная просьба. Убери начальника продснаба, сил моих больше нету с ним беседовать.

— В чём он провинился?

— Тащит в мой дом со склада прямиком всякие редкости-дефтовары, не понимает русского языка, хоть убей его. Неделю тому назад ковёр приволок. Я ему говорю, что по блату мне не надо, жена пойдёт в очередь.

А он мне толкует: «Ты секретарь парткома, всеми уважаемый человек, и у тебя жена пойдёт в очередь?! Я вот твоим деткам два кило шоколаду принёс». Тьфу!

— Ну и взял ковёр? — насупился Поздняк.

— Взял, будь он неладен. Я Стешке говорю: иди, милка, да становись в очередь. Три дня законно простояла и взяла за восемьдесят шесть рублей. Что же он, собака эдакая, меня принижает? Я упрёка от рабочих не имел и иметь не стану. И я запрещаю ту блатную торговлю из-под полы.

— Что же ты в район не обратился?

— Обращался, не снимают… Видать, он там многих купил этими коврами и другими подачками-сладостями. Это же — конец нашей партии придёт, ежели не остановить торгашеской заразы.

Эти прохвосты, как чума, как пожар лесной, опаливают людские души наживой. Искру заронят, а потом сгорит всё. Ты, секретарь, буржуйство новое не распускай!

— Постой, постой, — Поздняк сурово сдвинул брови, — ты думай, что говоришь!

— Я боюсь, секретарь. — тяжко вздохнул Николай, — воля руководителям дана агромадная, как бы не получилось беды… власть-то, она штука прилипчивая, сладкая от дармовых шоколадов.

Как мухи на мёд слетаются к ней многие чуждые нам люди… А уж, если управляющий, к примеру, неправдой загниёт — весь трест протухнет, как та рыба… давняя примета…

— Да-а, Колюша, вижу, что ты напрасно время не теряешь, читаешь книжки, изучаешь людей. Побольше бы нам таких бойцов! Отправим мы тебя в Москву на учёбу.

— Не могу. Ребятишки малые, и жена прихварывает. Хочется, страсть как хочется учиться, а нет возможности. Я ужо тут поварюсь, больше пользы окажу.

Старикам своим в Зее, опять же, надо помогать. Ты, секретарь, обязательно разберись в том, о чём я говорил. Небось и в Якутске тоже хватает умников, наподобие моего снабженца. Приструни их, выгони взашей.

— Откуда у тебя такие взрослые мысли, Коляша? Неужто сам дошёл?

— Да не совсем… тут один приискатель, Игнаха Парфёнов, в Незаметном проживает. Многое я от него перенял. У Парфёнова всю жизнь болит сердце за всех людей, за землю нашу…

Где он только не мытарился, что не перевидел, а боль эту не стерял. Меня ею заразил до смерти. Недавно завернул к нему в гости. Игнатий и толкует:

«Колька-а! Какой голод мы пережили, какие непокои и войны, каких людей праведных в боях потеряли… а вот боюсь сытости и покоя.

Пересилим ли мы их?! Переборем ли в себе: алчбу наживы, зависть к ближнему людские наши страсти похабные, кои нас веками били…

Сумеем ли отрястись в дверях социализма от всей этой нечисти поганой иль затащим с собой её туда, и она сгложет нас, яко червь могильный…»

23

В последнее время, перед отъездом Тони в Москву на курсы, в семье Быковых неожиданно начали вспыхивать ссоры. Егор терпеливо сносил мелочные упрёки по поводу своих, якобы, неправильных житейских «уклонов».

Что с ней стряслось — он так и не понял. Попала шлея под хвост Тоне, как норовистой кобыле, и потеряла она контроль над собой, закусила удила и попёрла, не разбирая правых и виноватых.

Она вдруг решила «выдвинуть» Егора в начальники шахты, постоянно приглашала людей с положением, которые, по её мнению, могли посодействовать его назначению. Короче говоря, баба свихнулась, блажила почём зря.

А по настоящему Егор обиделся тогда, когда подметил, что жена стесняется его брать с собой на всякие культурные мероприятия районного масштаба, видать, возомнила себя исключительной особой.

Егор с горечью осознавал, что Тоня стала его раздражать, а когда она однажды бросилась на него с кулаками, то Егор ушёл ночевать к Игнатию.

С этого дня его не тянуло после работы домой, как прежде. Стряпать она перестала, считая возню с кастрюлями не соответствующим своему положению в обществе, таскала детей по столовкам и норовила настроить ребятню против отца.

Тоня приволокла из Москвы учёного.

Моложавый, холёный и напыщенный мужик, лет сорока, с кучерявыми и побитыми сединой волосами, с брезгливо отвисшей нижней губой и тяжёлыми глазами с поволокой. Говорил бесцеремонно, врастяг: он заручился поддержкой местных властей и нахрапом подступился к Быкову.