Операция «Дозор» - Егоров Николай Матвеевич - Страница 29

— Артистка! — снова восхитился Санька.

Пантелей будто и не слушал ничего, замкнулся. Чем яростнее будут разбирать его, тем яснее несправедливость наказания и тем больше он должен уважать себя: страдает за славное дело! Надо пострадать — он пострадает, но все доведет до конца.

Ленка между тем собралась с силами:

— А Багров, как дикарь, разукрасил себя. Про него не только родителям, но и в школу написать надо!.. А ты, Янцевич? Как ты мог, Янцевич? Скольким детям не дают путевок — мало их. А тебе дали. А ты? Подумал ты об этом? О воспитательнице и вожатом подумал? О маме подумал?

Пантелей почти то же самое говорил Мите, но Ленкины слова вызвали резкую неприязнь.

— Не смотри на меня так! — Ленка не выдержала взгляда Пантелея и отвернулась. — Никогда не видал меня?

— Очень нужно, чтоб я тобой любовался!

Мохнатые глаза Капы опустились: ей совестно было слушать, эту перебранку.

Пантелей еще больше разозлился на Ленку:

— Упражняешься тут в красноречии!

Капа встала, ожидающе посмотрела на Орионовну.

— Говори, Довгаль, — разрешила воспитательница.

— Ты, Лена, не о поступке Янцевича думаешь, а о себе, о том, чтобы самой выглядеть примерной.

— Я — эгоистка? — глаза у Ленки стали круглыми.

Капа даже не взглянула на нее:

— Янцевичу и так плохо, и хватит о нем. А Кондрашин и Багров достаточно взрослые, чтобы понимать, насколько они виноваты.

Капа опустилась на свое место.

— Это все? — удивилась Орионовна.

— Все, — в свою очередь, удивилась Капа.

— Значит, пусть они сами себя обсуждают, сами воспитательные меры принимают и сами контролируют себя?

— Сами, — сказала Капа.

— Ну знаешь ли… — растерялась Орионовна.

По рядам прошел шелест — собрание принимало неожиданный оборот.

Митя поднял руку:

— Мне можно сказать?

— Ты еще получишь слово, — в свою очередь, недовольно промолвила Орионовна.

— Мне сейчас нужно…

Орионовна кивнула: что с вами поделаешь?

— Конечно, я виноват, — начал Митя. — Но я не о себе. О себе потом, когда дадут слово, в свою очередь, — голос Мити упал до едва слышного. — Не надо Кондрашина ругать. Он схитрил и помешал мне уйти. Я не обижаюсь на него. И считаю, что его осуждать не за что…

— Ух, хитер! — протянул Олег.

— И тебе дать слово, Забрускин? — с надеждой спросила Орионовна.

— Что я скажу? — не вставая, произнес Олег. — Мне тут не все понятно…

— Для того мы и собрались, чтобы во всем разобраться! — наседала Орионовна. — Что тут может быть непонятного?

— Темнят они… Именно Янцевич убежал, именно Кондрашин задержал. Обдуривают нас…

— Я, честно, к маме хотел, — Митя прижал руки к груди. — Я не обманываю, мы не сговаривались…

— Не знаю, не знаю, — Олег подмигнул Саньке. — А полковник явно пошутил…

— Какой еще полковник? — Орионовна оглядела ряды.

— Я имею в виду нашего полковника Багрова…

Раздался смех, но Олег невозмутимо продолжал:

— Он пошутил. Конечно, неудачно пошутил, но это бывает…

— Дружка выгораживаешь! — крикнула Ленка Чемодан. — Кто-то же помогал ему! Не ты ли?

— Я все сам! — поспешил Санька.

— И на спине — сам? — Ленка оглядела ребят: уверена была, что сразила Саньку.

А он завел руку за спину, почесал между лопатками:

— Смотри, куда достаю?

Рука запрыгала за спиной, доставая любую точку.

— И левой можешь? — заинтересовался Валерий Васильевич.

— Как правой! — Санька демонстрировал свою гибкость, ребята позабыли о собрании, повскакивали, увлеченные этим цирком.

— Без фокусов! — потребовала Орионовна. — Какие вы все разбросанные, не можете на главном сосредоточиться… Как же с вами на заставу идти?

Это подействовало — установился некоторый порядок.

— Мы будем!.. — начал Бастик Дзяк.

Ребята мгновенно подхватили:

— Отлично работать!

Орионовна улыбнулась и спросила:

— А с этой троицей что решим?

— Поручить выдирать траву на линейке, — жестко заявила Ленка. Ее не поддержали.

— Взять их с собой. Они больше не будут!

Так предлагало большинство.

— Не буду! — сказал Санька и ударил кулаком в грудь.

— Не буду! — сказал Митя.

— В работе с любым посоревнуюсь, — сказал Пантелей.

— И все-таки предложение Яковлевой стоит обдумать, — сказала Орионовна. — Слова словами, а нарушение остается нарушением…

Что-то зловещее было в этом повторении: нарушение… нарушением.

Оно даже приснилось Пантелею, хотя Орионовна перед отбоем объявила, что завтра всем быть не в парадном, но обязательно с галстуками…

Еще там, на собрании, Пантелей благодарно подумал: Капа умеет так вступиться за товарища, что тот не чувствует себя слабеньким и обиженным. После ее слов ощущаешь силу, потому что она не то чтобы защищает своего, а добивается справедливости.

Теперь, припомнив собрание, он уверенно отметил: слова Капы и другим ребятам помогли правильно отнестись к прославленной троице, не наказывать бессердечно — не лишать „дня границы“. И на воспитательницу должно было подействовать то, как говорила, как держала себя Капа. Такой она настоящий человек, Капа Довгаль. Вот с кем делать большие дела! Вот кому раскрыть бы свою тайну! Вот с кем бы на пару подготовить и провести операцию… Операцию… Стоп, а как называется эта операция? О названии он не позаботился, а зря. Надо сейчас определить. Операция „Шпион“? Коротко и — слишком открыто. Операция „Разведчик“? Красиво и неправильно. Операция „Дозор“? „Дозор“… „Дозор“… Так, хорошо. Он выходит в дозор и, обнаружив нарушителя границы, задерживает его…

Тропа снова скрылась в зарослях. Начался подъем. На тропе воздух был недвижным, плотным, жарким. И шагать вверх было тяжеловато. Никто не шутил. Сопели, обливаясь густым потом. А „полковник“ Багров и его „адъютант“ Бастик по-прежнему шли впереди. Иногда „полковник“ оборачивался и коротко бросал:

— Крепиться, товарищи бойцы, крепиться! Самых стойких ждут награды и слава! Это я вам обещаю, я!..

16

Низкий берег покрыт серебристо-серым галечником. Всюду — узловатые стволы нездешних деревьев. Море принесло их издалека, выскоблив, омыв. Они белеют, как скелеты гигантских животных.

Пустынно и тихо. Невольно приходит на ум, что с тех пор, как вымерли доисторические гиганты, никто здесь не селился.

Кремнистая дорога спустилась с горы, круто повернула и устремилась в долину, будто спешила покинуть это безлюдное место.

Тропа, по которой шел отряд, влилась в дорогу, и ребята стали удаляться от берега. Небольшой подъем привел их на просторную поляну. Затем миновали тенистый тоннель под раскидистыми дубами и увидели деревенскую ограду из жердей. В кустах бузины возился пятнистый, как маскировочная ткань, поросенок. Под кудрявой алычей разлеглись две красные коровы.

Даже стадион по ту сторону ограды какой-то деревенский: невыкошенное футбольное поле, по краям трава — выше колен, неровно вытоптанная волейбольная площадка, перекладина на высоких, столбах, толстенный канат с узлом на конце, лестница.

Долинку перегораживал каменный забор. На створках железных ворот и калитке — алые звезды. В зелени высоких яблонь и груш — черепичные крыши.

Застава!

Пятый отряд остановился на дороге перед воротами.

Калитка качнулась, и вышел огромный и очень старый пес, лохматый, в черной с серым шерсти на спине, желтой на животе и широких лапах. Челюсти у него такие, что железную трубу переломят, только скрежет пойдет.

— Это ж Буран! — завопил Санька Багров. — Он прошлым летом к нам в лагерь приходил. С пограничниками!.. Буран! Буранчик, сюда!

Покачивая тяжелой головой, Буран приблизился к строю, постоял, подумал и улегся у ног Бастика Дзяка — заслуженный старик любил ребят.

— Ты уше на пенщии, Буданщик? — шепелявил Бастик, считая, что так старому псу понятнее.

Бастик опустился на колени, погладил Бурану шею, а тот поднял голову и с печальным осуждением посмотрел на мальчишку: что это за нежности такие?