Долговязый Джон Сильвер: Правдивая и захватывающая повесть о моём вольном житье-бытье как джентльмен - Ларссон Бьёрн - Страница 84

Итак, я безропотно согласился на условия Долорес. Я регулярно, как и следовало, сбрасывал семя при помощи её или моей руки. Но постоянную женщину на берегу имел только я, единственный из всех пиратов, за исключением нескольких, обосновавшихся на Мадагаскаре, правда, у тех, в основном, был целый гарем.

— Ну ты и чудной, пёс тебя побери! — говорил мне обычно Джордж Мерри, когда я вносил на совете одно-два предложения, и мои слова становились законом.

Теперь я понимаю, что мой товарищ говорил такое не случайно. Я не был своим даже среди пёстрого сборища искателей удачи.

Может, именно поэтому Долорес держалась меня? На этот вопрос у меня нет ответа. Разумеется, я выкупил её, сделав свободной; но разве свобода имеет для кого-нибудь такое же значение, как для меня? Почему я ей понравился? Почему она никогда не рассказывала, о чём думает?

Она простояла рядом со мной всю ту ночь, когда мы покидали остров Сент-Томас, на сахарных плантациях которого она проработала четыре года, но так и не произнесла ни слова. Джек и его соплеменники спали на палубе, прямо на досках, к чему их тела уже привыкли. Хендс не трогал их, но ругался и проклинал всё на свете, когда ему надо было пройти, чтобы вытянуть лот, и приходилось внимательно смотреть, куда поставить ногу.

Нагая, какой её создал Бог (и как только Бог мог создать одновременно её и Баттеруорта?), она стояла ту ночь рядом со мной. Иногда она прикасалась ко мне, будто хотела удостовериться, что всё происходит в реальности и её жизнь рабыни осталась позади. Море светилось, вода сверкала так, что казалось, мы плывём в небесных просторах. Ночь была очень тёплая, и сильный пассат между островами давал столь необходимую нам прохладу. Ради подобной ночи стоит жить долго, могу вас заверить.

Мы встали ка якорь, лишь только рассвело, под жемчужный смех Долорес — первые звуки, которые она издала после того, как мы покинули Сент-Томас. Её смех разбудил спящих и даже заставил Хендса усмехнуться, прежде чем он сам успел это заметить. Хендс соорудил завтрак со свининой, хлебом и для желающих стаканом рома из комендантских запасов. Когда все были сыты и веселы, я взял слово и сказал, как обстоит дело: я купил им свободу раз и навсегда и показал документы.

Я бы с удовольствием порвал их на кусочки, сказал я, но в этом мире стать свободным не так просто. Кто поверит вам, если вы сойдёте на берег и будете утверждать, что вы свободные люди? Беглые рабы, лжецы — вот что будут о вас думать, увидев клеймо и всё остальное. Если вы хотите быть свободными, можете плыть на моём корабле со мной до Ямайки. Там я оформлю бумаги, и вы вновь станете людьми. Вы должны знать, что без документов и бумаг вас всегда будут подозревать в самом худшем. Это первое. А второе — какая жизнь у вас будет здесь, по эту сторону Атлантики? Отвечу, если вы меня спросите: как и прежде, здесь вы можете быть неграми на плантациях, неграми в доме плантатора, вьючными ослами в гавани, хотя и без плётки и даже со скудным жалованьем. Оставшись по эту сторону Атлантики, вы, свободные люди, будете ходить в холуях весь остаток своей жизни.

Я замолчал.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Джек, поняв, что у меня есть кое-что за пазухой.

— А вот что. Мы вернёмся на Ямайку и сделаем вас свободными людьми. Это во-первых. Во-вторых, предлагаю вам пока место на корабле. Хендс и я намереваемся соединиться с пиратами, промышляющими в этом районе уже некоторое время. Присоединившись к пиратам, мы все станем зажиточными людьми и сможем чувствовать себя свободными всю оставшуюся жизнь, именно так это делают белые. И, наконец, клянусь честью и совестью, хотя этого добра у меня и не очень много, что я вас высажу на берег в Мадагаскаре, как только мы туда прибудем, а рано или поздно это случится.

Чернокожие, конечно, светились радостью.

— Мы не забыли, что ты сделал для нас на невольничьем судне, — поднялся Джек, выступая от имени всех. — И теперь ты вновь сделал нас людьми. Все члены племени сакалава будут навеки твоими братьями.

— Благодарствую, — сказал я. — Но к чему такая торжественность? Давай и бери — вот моё кредо.

Я покосился на Долорес.

— Джон Сильвер, — сказала она вдруг, — почему ты купил нам свободу?

— Почему?

Долорес молчала. Она ждала моего ответа.

— Чтобы иметь кого-нибудь под рукой, если настанет день, когда мне это понадобится, — сказал я не сразу, но я действительно хотел сказать им правду, хотя раньше я об этом не задумывался.

Женщина улыбнулась.

— Не из жалости? — спросила она. — Не потому, что тебе было жаль нас, бедных рабов?

— Нет, конечно, нет! — ответил я.

— Это хорошо! — только и сказала она.

Но я так и не понял, что она имела в виду, хотя она не ошибалась в словах и говорила правильно. Она владела английским, словно родным, можно сказать, а следовательно, и понимала всё, о чём я болтал, даже в первый день, когда она попала на борт «Беззаботного».

Мы подняли якорь в середине дня, и как только вышли в открытое море, ко мне подчалил Хендс со своими претензиями.

— Ты что, совсем рехнулся, Джон? Выкинул на ветер целое состояние, вот что ты сделал! Освободить их! Ради чего? Да ещё и бабу! Неужели ты так туп, что надеешься, будто пираты, которых мы ищем, возьмут её на борт? Да, я знаю, так было с Энн Рид и Мэри Бонни.[28] Я тоже слышал эти сказки, но те женщины были белые и вели себя на равных с мужиками. Это были не обычные бабы, чёрт бы их побрал. Я бы никогда не подумал, что ты способен на подобное, ты ведь был квартирмейстером у Ингленда и Тейлора. Подумай о своей репутации, Сильвер. Честные люди вроде меня будут насмехаться над тобой, если ты заявишься на борт с бабой.

Я дал ему возможность выговориться, и он с жаром отстаивал своё мнение. Я молчал, а он расходился всё больше и больше и, в конце концов, стал орать и сыпать оскорблениями прямо мне в лицо. Моё терпение лопнуло. Негры тоже это слышали, Джек уже готов был вмешаться. Я кивнул ему, и в мгновение ока Хендс оказался зажат между тремя чернокожими. Продолжая спокойно стоять за штурвалом, я вынул нож и поиграл им перед Хендсом, затем провёл им по его шее и, вставив ему кончик ножа между зубов, заставил его открыть горластую пасть.

— Хендс, — с улыбкой сказал я, — я не наскакиваю на тебя, указывая, что тебе надо делать и о чём думать. Вот и тебе тоже следует плевать на то, что я делаю со своей жизнью, своими деньгами и своей репутацией. Ясно?

Его широко раскрытые, поднятые к небесам и наполненные ужасом глаза забегали. Кивнуть он не мог, — не хотел, чтобы нож распорол ему пасть, продлив её до ушей.

— И ещё одно. Теперь ты, может быть, понял, почему хорошо иметь под рукой негров.

Хендс, который явно хотел угодить, решил, несмотря ни на что, кивнуть, вот идиот, и если бы я не отдёрнул нож, то ещё вопрос, смог бы он потом когда-нибудь произнести хоть слово. А так кончик ножа нанёс ему лишь небольшие порезы в углах рта.

— Я ничего плохого не имел в виду, — сказал Хендс, сплёвывая кровь.

Я вновь кивнул Джеку, и тот отпустил Хендса.

— Ведь ради тебя! — пробормотал Хендс.

— Знаю, дружище, — сказал я. — Теперь тебе ясно, как надо себя вести с Джоном Сильвером.

Да, он это понял и никогда больше не забывал, помимо тех случаев, когда напивался до потери сознания. Но он в людях не разбирался ни прежде, ни потом. Думать, что ему дозволено вести себя нагло со мной, когда рядом находятся тринадцать рабов, свобода которых выкуплена мною! До какой глупости надо дойти! Но он был благодарен за то, что я не порезал его глотку. И он совсем забыл, что я нуждался в нём, ибо только он мог провести наш корабль назад в Порт-Ройал. Так что мы были связаны друг с другом, равно как и с другими, но было здорово отделаться от его глупостей на какое-то время, ибо после этого случая он несколько недель не разевал свою пасть.

Мы прибыли в Порт-Ройал, не встретив по дороге ни пиратов, ни кого-нибудь другого. Я разоделся в свой самый роскошный наряд, поговорил с губернатором и к его и всеобщему удивлению отпустил рабов на волю.