Долговязый Джон Сильвер: Правдивая и захватывающая повесть о моём вольном житье-бытье как джентльмен - Ларссон Бьёрн - Страница 75

— Но, насколько я понимаю, вид достаточно скверный. Мне повезло, вы ведь привыкли к матросам, которые вас всё время окружают. Если мне не изменяет память, они обычно тоже не выглядят добрыми сынами Божьими.

— Возможно, — проронил Снельгрейв, красноречиво пожав плечами. — Но видели бы вы этих сынов Божьих, когда они берут рифы во время бушующего шторма, когда дождь хлещет так сильно, что приходится зажмуриваться, дабы не ослепнуть на всю оставшуюся жизнь.

— Да, в этом вы правы. Если бы они в одной руке держали катехизис, представляете, какие это были бы матросы. Ну, так как насчёт пира для экипажа? Будем ли мы его устраивать?

— Согласен, — сказал Снельгрейв, после короткого раздумья. — Судовладельцев я сумею умилостивить. Проблема в том, что я всегда даю команде еду и ром в количествах, соответствующих договорённостям в контракте. Значит, за этот счёт я ничего не могу сэкономить. По этой же самой причине мои люди не умирают, следовательно, и такого рода доходов у меня нет. Вы ведь знаете, как это бывает: во время плавания в Ост-Индию обычно двадцать процентов или около того отдают Богу душу. В результате получается большая экономия, по мнению многих моих коллег. Разве это не странно? Капитаны, перевозящие невольников, получают вознаграждение за каждого раба, доставленного живым через океан. А с экипажем — наоборот: капитан зарабатывает, когда кто-то из членов его команды во время рейса отправляется к праотцам.

— Да, кое-что об этом мне известно, — сказал я. — Но не беспокойтесь о своих запасах. Мы просто-напросто устроим пир за мой счёт. У меня всего достаточно, хватит мне до самой смерти и даже ещё останется.

Мысль о настоящем празднике, с обилием пищи, ромом и здоровыми моряками, знающими толк в гулянье, когда не задумываешься о завтрашнем дне, воодушевила меня.

Снельгрейв поглощал всё, чем угощали, с большим аппетитом. Даже самые мелкие лягушачьи лапки, называемые коренными жителями «нимфетками», он жевал с превеликим наслаждением. У него слюнки текли при одном только взгляде на омара с кусочками лимона и зёрнышками зелёного перца; а корзина, наполненная всевозможными фруктами и ягодами (не хватало лишь вишни, потому что она не растёт на Мадагаскаре), заставила его потерять голову от удовольствия.

— Да, что ни говори, вы здесь не бедствуете. Вряд ли кто-нибудь, даже в Лондоне, даже сам король, имеет возможность так вкусно поесть.

— Жизнь на краю света имеет свои преимущества, — сказал я и поднёс ему трубку, которой он затянулся с огромным удовольствием.

— Скажите мне, что нового в Бристоле? — спросил я, когда он хорошо раскурил трубку.

— А вы знаете Бристоль?

— Я там родился, по крайней мере, так мне говорила моя матушка. Насколько это правда, я вряд ли могу судить. Во всяком случае, я там рос, пока меня не отправили в школу в Шотландию, а оттуда я ушёл в море.

— И с тех пор вы туда не возвращались?

Я помедлил с ответом. Рассказывать об одноногом трактирщике в таверне «Подзорная труба» было равно умышленному риску раскрыть себя.

— Возвращался, я там был по делам, останавливался ненадолго, — сказал я. — Лет десять тому назад.

— Наверно, навещали родителей?

— Да нет, хотя можно, вероятно, сказать, навещал, — промямлил я, не найдя ничего лучшего.

Как это я не учёл, что Снельгрейв, естественно, спросит меня про родителей? Я теперь не так быстро соображаю. Очевидно, из-за своей писанины о былом, об этой правде, я напрочь забыл о правилах поведения в миру.

— Мой отец рано отдал концы, — сказал я, что соответствовало истине. — А мать уже покоилась в могиле, когда я вернулся.

— Смит? — спросил Снельгрейв. — Что-то не припомню в Бристоле кого-нибудь с такой фамилией. Это английская фамилия, да?

— Да, но вполне возможно, что отец жил под чужим именем. Насколько я понял, он занимался контрабандой в Бристольском заливе.

— Это, во всяком случае, не изменилось, — засмеялся Снельгрейв. — Контрабандисты живут и процветают пуще прежнего. Последнее, что я слышал, — на долю контрабандистов приходится пятнадцать процентов всей торговли в заливе. Ими следует восхищаться.

— А судоходство в целом?

— Кажется, остаётся таким же, каким было всегда. По торговле и количеству судов Бристоль уступает только Лондону. Кто-то сказал мне, в Бристоле можно одновременно увидеть до тысячи судов, и что из пятидесяти тысяч жителей две тысячи — моряки. Это немало. Рынок в Толси очень оживлённый. Вы, может быть, знаете, что Бристоль также стал центром работорговли в Англии?

— Нет, этого я не знал.

— Но это так. Грязное дело, если хотите знать моё мнение, хотя прибыльное. Множество крупных землевладельцев предпочли более надёжное занятие. Перешли со скота на невольников. Чокли, Мэсси и Редвуд — вот имена лишь некоторых из тех, кто всего за несколько лет обрёл колоссальные состояния. Ну и Трелони, конечно…

— Трелони! — загремел я, не сдержавшись.

— Да, — сказал Снельгрейв, если он и был удивлён моему выкрику, то вида не показал. — Вы его знаете?

— Я вёл с ним некоторые дела, — сказал я осторожно. — И был обманут. Да-да, не им самим — он ведь тугодум. Но у него был советник, помогавший ему размышлять и принимать решения. Он выдавал себя за доктора.

— Ливси, — сказал Снельгрейв, затягиваясь.

— Вот именно, его звали Ливси! Голова у него хорошо работала, ничего не скажешь, впрочем, меня природа не одарила таким умом, чтобы я мог верно судить. Но кто знает, если бы не Ливси, я, может быть, сидел бы сейчас в парламенте.

— И что бы вы там делали? — спросил Снельгрейв, опять застав меня врасплох, ибо я никогда всерьёз не думал о том, что бы я мог делать в парламенте. Это были просто слова, которыми я обычно отговаривался на борту «Моржа», когда на меня обижались за то, что я не разбазариваю свою долю добычи, как другие.

— Ну, для начала я бы посадил Трелони и Ливси под замок, где бы они сидели, пока не вернули мне все свои долги. Потом я бы сделал жизнь моряков сносной, согласно закону, как это сделали вы у себя на судне, но я бы распространил это повсеместно, с суровыми наказаниями для капитанов, не подчиняющихся приказу. Что ещё? Надо упразднить работорговлю, работу по контрактам на плантациях, вербовщиков, плети; следует повесить всех вербовщиков, помиловать всех пиратов. Упразднить торговую монополию на море, включая «Акт о мореплавании», распустить все компании. Как видите, всего понемножку. Для человека, подобного мне, дел много, если только пораскинуть умом.

— Судя по тому, что я услышал, — улыбнулся Снельгрейв, — вам вряд ли стоит заседать в парламенте. Я бы предложил вам Министерство морского флота.

— Может быть. Хотя нет, слишком поздно, да я и доволен своей судьбой. Сначала я вытащил несколько пустых билетов, но потом дело пошло лучше. Кроме Трелони и Ливси, разумеется. Но скажите мне, каким образом они и им подобные смогли раздобыть капитал, чтобы заняться работорговлей?

— Разве вы не слышали? — удивился Снельгрейв.

— Нет, — ответил я, — а что я должен был слышать?

— Трелони плавал в Вест-Индию, где нашёл зарытые Флинтом сокровища пиратов, — состояние, равного которому нет. Говорят, оно больше доставленного Дрейком на своей «Золотой Лани», хотя это трудно представить. Дрейк привёз шестьсот тысяч фунтов, — больше, чем весь годовой доход в казне Великобритании.

— Тысяча чертей! — присвистнул я. — Не может быть! Сокровища Флинта? Больше, чем добыча Дрейка, того самого, которого возвели в рыцарское звание?

— Да, так и было. Многие месяцы только об этом и говорили. Должен вам сказать, Трелони и другим повезло, что они вообще остались живыми после такого путешествия. Несколько моряков из старой команды Флинта услышали о предстоящем походе и сумели наняться на судно Трелони. Бывший квартирмейстер Флинта, по имени Джон Сильвер, втёрся в доверие к Трелони, и тот полагался на Сильвера больше, чем на своего капитана.

— Ничего странного! — вставил я. — Если принять во внимание, как обычно ведут себя капитаны на судне, извините меня.