Клава Назарова - Мусатов Алексей Иванович - Страница 35

Сузив глаза, Клава подалась к офицерам.

— Вы зачем? Что надо? — глухо выговорила она.

— Смотри, Карл, она очаровательна, — улыбнулся офицер. — Сколько огня в этих глазах! Не надо гневаться, мадам. Нам надо иметь хороший дружба… Мы пришли к вам надолго.

Он заметил на стене школьную карту Европы и, взяв со стола карандаш, очертил кружками Москву и Ленинград.

— Москва, Ленинград будут окружён! Голод. Капут! Драй недель — война конец. Вы понимайт меня?

И без того тёмные глаза Клавы потемнели ещё больше Она стремительно подошла к офицеру, выхватила у него и рук карандаш и широкой чертой обвела на карте Берлин.

— Будет окружён Берлин. Вот так. Гитлеру по шее. Войне конец. Понятно?

Офицеры переглянулись, один из них шагнул к Клаве. Девушка распахнула дверь, выскочила на улицу и юркнула в переулок.

Позади послышались отрывистые голоса офицеров, сухо хлопнул пистолетный выстрел.

Но недаром на спортивных состязаниях Клава Назаров брала первые места по бегу, да и проходные дворы Острова ей были хорошо знакомы.

Пробежав через несколько проходных дворов и изрядно запутав следы, Клава оказалась на заросшей ивами и липами Горной улице. Переводя дыхание, она прислонилась к дуплистой иве и прислушалась — на улице было тихо, её никто не преследовал. Клава прижала к щекам ладони — лицо горело, словно при высокой температуре.

Мысленно она обозвала себя глупой и сумасшедшей девчонкой. Ну зачем ей было схватываться с фашистскими офицерами, вызывать их ярость, доводить дело до погони? Всё это могло для неё плохо кончиться. Да и о подруге надо было подумать. И когда только ты научишься держать себя в руках, действовать разумно и осмотрительно?

Но как тут быть сдержанной, если от одного только вида фашистского офицера или солдата у неё темнеет в глазах, мутится в голове и хочется плюнуть в ненавистное лицо или запустить камнем! Вот если бы извлечь на свет божий те винтовки, что она спрятала на кладбище… Но что можно сделать с двумя винтовками, когда кругом вооружённые враги?

Одолеваемая тяжким раздумьем, Клава спустилась к реке, вышла на Набережную улицу к своему дому и осторожно пробралась в комнату.

Свет не горел: ещё третьего дня городская электростанция пострадала от бомбёжки. Клава зажгла старенькую семилинейную лампу и вспомнила, что она с утра ничего не ела. Решила сварить картошку. Едва разожгла примус и поставила на оранжевый венчик огня кастрюльку, как на лестнице послышались тяжёлые шаги.

«Выследили!» — мелькнуло в голове. Клава подбежала к двери, чтобы набросить крючок, — и не успела. Дверь распахнулась. На пороге стоял Дима Петровский, запылённый, грязный, в порыжевших башмаках, без фуражки.

— Откуда? Что с тобой? — вскрикнула Клава.

— Евдокию Фёдоровну привёл… — хрипло выговорил Дима. — Она там, внизу.

— Мама?! — Клава быстро сбежала на крыльцо.

На ступеньках, привалясь к перилам, сидела Евдокия Фёдоровна. Заметив дочь, она сделала попытку подняться, но только болезненно вскрикнула и вновь грузно осела на ступеньку.

— Отходилась, Клашенька… Ноги не держат. И как только меня Дима дотащил. — Она заплакала. — Ох, и насмотрелась я всякого! Лучше бы из города не уезжала…

Вместе с Димой Клава помогла матери подняться по лестнице в комнату и уложила её в постель.

Жадно напившись из ведра, Дима рассказал, что произошло за эти дни. Выйдя из-под миномётного обстрела, бойцы истребительного батальона получили приказ срочно оставить город. Они выбрались на Порховское шоссе. Но было уже поздно. К утру стали встречаться беженцы: немцы далеко впереди перерезали шоссе и возвращали всех беженцев обратно в Остров.

Командир батальона Важин отдал приказ закопать винтовки в лесу, а бойцам — теперь уже бывшим — смешаться с беженцами и действовать по своему усмотрению.

Дима всё же решил пробиваться на восток. Он свернул с шоссе на полевую дорогу и целый день шёл пешком, пока не добрался до переправы у реки. Здесь сгрудились сотни подвод и машин. К вечеру началась бомбёжка, и народ хлынул обратно: дорога на восток была отрезана. В суматохе Дима неожиданно встретил Клашину мать. Старуха еле брела и толком ничего не могла рассказать. Она помнила только, что недалеко от подводы, на которой ехала вместе с Иваном Сергеевичем Бондариным и его женой, разорвалась бомба. Взрывной волной Евдокию Фёдоровну отбросило в сторону и оглушило. Когда она пришла в себя, уже не было ни подводы, ни Ивана Сергеевича с женой.

— Что же с ними стало? — похолодев, спросила Клава.

— Неизвестно… — хмуро ответил Дима. — Евдокия Федоровна ничего не помнит. Она как маленькая стала… Сто шагов пройдёт и падает. И всё бормочет что-то. С тобой прощается, с Лёлей. Двое суток её тащил. А нас немец ещё из пулемётов поливал. — Он вновь припал к ведру с водой.

Клава с нежностью посмотрела на взлохмаченного, в побелевшей от соли рубахе Диму.

Кто бы мог подумать, что этот самовлюблённый, капризный, балованный родителями юноша, всегда чуть снисходительно относящийся к товарищам, способен не бросить в пути контуженую старуху.

— Спасибо, Дима!.. Ты… ты настоящий парень! — от души вырвалось у Клавы. — Наверное, есть хочешь?

— Не знаю. Запеклось всё внутри. Я лучше домой пойду. Как мать там?

Клава сказала, что Елена Александровна никуда не уехала и, несмотря ни на что, продолжает лечить раненых красноармейцев.

— А у вас дома Саша Бондарин лежит. Его осколком мины ранило.

— Сашка! Кооператор?

— Да, да. Только ты о родителях ему пока ни слова… Не волнуй его.

— Понимаю, — кивнул Дима, и глаза его вспыхнули. — А знаешь, Клаша, я такое за эти дни видел… Мне бы сейчас винтовку да гранату. Уж я бы… — Он поднялся и шагнул к двери. — Мать повидаю и уйду. Кровь с носу, а к своим проберусь. Обязательно буду в армии или в партизанском отряде.

— Уйду, проберусь… А надо ли это? — задержала его Клава. — А может, мы и здесь пригодимся?

— Это как — пригодимся?

— Другие-то ребята в город вернутся? Как ты думаешь?

— Возможно… А что?

— А ты помнишь, где вы винтовки закопали? — неожиданно спросила Клава.

— Ещё бы… На тридцать втором километре, в песчаной карьере. Я даже метку поставил. А зачем тебе?

— А ты подумай… — многозначительно сказала Клава. — И ещё, Дима, вот что. Держи со мной связь. А вернутся ребята, сообщи мне. Договорились? — Она проводила парня до улицы и наказала, чтобы он вёл себя осторожнее и не лез на глаза немцам.

Кивнув, Дима скрылся в темноте.

Клава вернулась в комнату и склонилась над матерью.

Евдокия Фёдоровна лежала в забытьи и невнятно что-то бормотала. Вот мать и опять с ней. Никуда уж теперь Клава не уйдёт из Острова. Да и надо ли уходить? Она ведь не одна здесь. Живёт Петька Свищёв с пионерами, задержалась в городе Варя, вернулся Дима, побродят по округе другие комсомольцы и тоже, наверное, вернутся в город. А ведь им нужен старший товарищ, советчик, вожак. Готова ли ты к этому, Клаша Назарова, хватит ли у тебя сил, уменья, выдержки?