Легенда Лукоморья - Набокова Юлия - Страница 57

– К Любаве мне тоже надо, – откликнулась я, – говорят, она на любовные дела мастерица.

– Да уж, мастерица она знатная. – На белом лбу Стеши прорезались две отчетливые складки, черные губы вытянулись в щель.

«А ведь она Любаву не любит», – поняла я. Вот только в чем здесь причина? По магии они не конкурентки. Неужели им приходилось соперничать за любовь погибшего охотника?

– Неужто обманули? – простодушно вылупила глаза я.

– Вот что, – Стеша подняла на меня тяжелый взгляд, – ты к Любаве не суйся. А к корове захвати еще и курочку. Я тебе такой приворот сделаю, что вовек никто не сымет. Поняла?

– Поняла, – часто закивала я, – вот спасибочки!

– Спасибо мне скажешь, когда твоя мачеха в сырую землю ляжет, – криво усмехнулась она. – И после того, как суженый твой тебя замуж возьмет. Ну все, ступай. Не задерживай меня.

Глаза Стеши вновь затопила черная бездна, и она склонилась над пучками гниющих трав и лихорадочно забормотала:

– Надобно дело одно до конца довести. Авось получится. А если опять неудача, то разыщу Бабу-ягу да в ноги ей упаду.

Мы с котом настороженно переглянулись.

– Бабу-ягу? – переспросила я.

– Раньше-то она меня из избушки прогнала, – продолжала бормотать Стеша, перебирая пучки трав, – и слушать не стала. А нынче, говорят, переменилась Яга. Про добро забыла, ко злу обратилась, младенчиков ест. Чай, договоримся. Я ей мальчонку соседского, а она мне – водицы живой, чтобы Ефимушку оживить.

Меня передернуло от подобной перспективы, а Стеша неожиданно подняла голову и впилась в меня черными, без ободка, глазами:

– Как думаешь, даст?

– А ты думаешь, это поможет? – осторожно спросила я. – Ефима-то твоего давно на свете нет. Поди, одни кости в земле остались.

Стеша отшатнулась и схватилась за сердце, словно мысль об этом ей и в голову не приходила. Затем затрясла головой, будто отгоняя от себя страшные видения, и убежденно забормотала:

– Так на то она и живая вода. Живая-живая. Чтоб из единой косточки можно было человека оживить.

Из горла Стеши снова вырвался хохот, похожий на воронье карканье, и мне сделалось по-настоящему жутко.

– А если не даст? – с дрожью спросила я.

Стеша осеклась и непонимающе взглянула на меня.

– Как не даст? – Ее губы дрогнули, лицо исказила гримаса ненависти. – Не даст?!! Да я ее… Да я ей! – Голос ее сорвался на крик, и показалось, ветер просвистел в стылой печной трубе.

Мы с котом попятились к порогу.

– Ступай, – махнула рукой Стеша. – Не задерживай меня. Авось все получится, авось, авось… – как заклинание повторила она, склоняясь над травами.

– Как в могиле побывали, – тревожно мяукнул Варфоломей, когда мы удалились на значительное расстояние от дома Стеши.

– Точно, – кивнула я, с наслаждением подставляя лицо полуденному солнцу и ловя губами теплые лучи и запах свежескошенной травы.

– И что ты думаешь?

– А что тут думать? К слухам о Бабе-яге она отношения не имеет – сам слышал, она в них верит и надеется выменять на младенца живую воду. – Я содрогнулась.

– Но дела творит черные, недобрые, – заметил Варфоломей. – Вернется Василиса, непременно ей скажу, пусть разберется, поучит уму-разуму.

– Что, на добро ее закодирует? – недоверчиво усмехнулась я, вспоминая свою собственную сестрицу. Чтобы избавить ту от увлечения черной магией, мне пришлось забрать себе часть ее злой натуры. Нет-нет, а характер Селены дает о себе знать. Теперь-то я знаю, что злую волшебницу можно остановить только двумя способами: или убить ее, или присвоить себе часть ее черной магии. Только не факт, что после этого ведьма станет доброй феей. А вот Варфоломею, похоже, это невдомек.

– Василиса что-нибудь придумает! – убежденно ответил он.

«Ну-ну, – я передернула плечами. – Пусть с этим разбирается Василиса». Я ни за что не рискну впустить в себя ту беспросветную тьму, которая поселилась в глазах и в сердце Стеши. Что-то подсказывало мне, что вместе с тьмой в душу хлынет смертельный холод, от которого не спрятаться под одеялом, не согреться у костра, не оттаять в объятиях любимого.

– Как думаешь, Ив уже добрался до Златограда? – окликнула я кота.

– Еще вчера должен был, если его ничто в пути не задержало. Скорей бы уж он Василису сыскал! – с надеждой добавил Варфоломей.

– Да уж, – проворчала я, – без Василисы тут прям конец света наступит. Немедленно и беспросветно. Спасешь Василису – спасешь Лукоморье.

Мы остановились у опрятного домика из светлого дерева, под крышей которого ворковали два белых голубка. Домик выглядел светлым и уютным, как в доброй сказке.

– А вот и изба Любавы, – объявил кот.

– А народ-то весь где? – Я в удивлении оглянулась.

Мы полдеревни прошли и не встретили никого.

– Так в поле все. День в разгаре.

– А Любава – тоже?

– Да зачем же ей в поле спину гнуть? Она знай себе отвары варит да по лесу шастает, травки собирая. А те, кто на поле трудится, ей потом все готовенькое принесут в обмен на склянку люблянки.

– Чего-чего? – удивилась я.

– Люблянка – это напиток хмельной, ейное изобретение, – объяснил кот. – Как выпьешь, так вовек от любви охмелеешь.

– Страшная штука! – ужаснулась я. – И что, с годами не выветривается?

– Зришь в корень, – подмигнул Варфоломей. – Разве ж Любаве выгодно, чтобы ее пойло раз и навсегда срабатывало? Ясное дело, она бы тогда с голоду зачахла. Поэтому отварчик каждый год обновлять надобно. Вот и живет Любава припеваючи, вон какую хату себе новую справила – знатная невеста стала.

– Все до сих пор невеста? – усмехнулась я. – Что, сапожник без сапог? Никто замуж не берет?

– Я ж тебе говорил, – напомнил кот, – что Любава в Чернослава влюблена. Годы идут, а она не теряет надежды.

– Хорошо же он ее люблянкой опоил, – хмыкнула я.

– Скажешь тоже, – фыркнул Варфоломей. – Нужна она ему больно!

– Ну что, – я тронула калитку, – пойдем узнаем, уж не Любава ли на Бабу-ягу напраслину возводит?

– Только ты уж поосторожней, – предупредил кот. – Любава – девица хитрая.

– Да уж не хитрей меня! – подмигнула я и вошла на двор.

Первое, что я там увидела, был знакомый мне рыжий конек, который стоял у забора и увлеченно жевал астры, росшие на грядке. При виде меня он радостно заржал, выронив на землю недожеванный цветок. Я в испуге метнулась за калитку, чуть не раздавив кота.

– Там Илья! – округлив глаза, сообщила я, с опаской показывая на щель в заборе.

– Он тебя видел? – с беспокойством мяукнул Варфоломей.

– Нет, – я помотала головой. – Он, похоже, в избе, а конь во дворе привязанный стоит.

– Хорошо, – кивнул кот. – Как ты думаешь, что он там делает?

– Астры жрет, – живо откликнулась я.

– Да не конек, – он закатил глаза, – а Илья в доме у Любавы!

– Неужели, – я радостно ахнула, – свататься к ней пришел?

– Хорошо бы, – хмыкнул кот. – Это значит, приворотное зелье, которым ты его опоила, перестало действовать. А может, и наоборот! – Он красноречиво приподнял ухо.

– Что, наоборот? – насторожилась я.

– А того, – снизошел до пояснения кот, – что он, может, до сих пор по тебе сохнет и приехал к Любаве за ее отваром в надежде добиться от тебя взаимности.

– Кошмар! – ужаснулась я. – Варфик, с этого дня все напитки первым будешь пробовать ты. И если ты не сбрендишь от любви к Илюше, тогда и я их выпью.

– Да погоди ты, – поморщился кот. – Ничего еще не ясно.

– Как же выяснить-то?

– Пойди да спроси, – фыркнул он.

– Варфик!

– Тогда пошли подглядывать. Только тсс! Тихо!

Мы проскользнули мимо увлеченного трапезой Конька-горбунка (тот уже обглодал всю грядку с астрами и принялся за соседнюю, с ромашками) к стене дома. К счастью, окна Любавиной избушки были расположены низко и заглянуть в них не составляло никакого труда. Мы с котом обежали три окошка, прежде чем я углядела вихрастую макушку Ильи и склонившуюся к нему женскую голову.