Мы всякую жалость оставим в бою… - Орлов Борис Львович - Страница 94

Вечером мы идём в баню. Вместе с супругой. И естественно, занимаемся там не столько помывкой, как тем, что делают любящие друг друга мужчина и женщина. Когда им никто не мешает… Потом сидим оба довольные и распаренные, закутанные в белоснежные простыни в прохладном предбаннике за богато накрытым столом и я слушаю о том, что было в усадьбе за время моего отсутствия. Разговор плавно смещается в другую сторону, когда мы переходим к дегустации домашних наливок, оказывается, моей Светлане звонила Люба, жена Всеволода Львовича. Они с мужем едут отдыхать на Кавказ, в Пятигорск. Сева умудрился вляпаться в очередной раз и получил пулю в руку, вызвавшую осложнения. Правда, ничего особо страшного нет, но ему назначено санаторное лечение. Прикидываю, что к чему и решаю, что мы тоже можем позволить себе съездить и посмотреть на горы. Тем более, что это очень знаменитые места не только как курорт, но и так называемые лермонтовские. По имени знаменитого русского поэта, погибшего там. Сказано — сделано. Утром мы грузимся в самолёт, который довезёт нас до Минеральных Вод всем семейством, включая няньку для Катрины и горничную для Светланы. Хорошо хоть мне не нужно тащить с собой денщика…

Две недели райской жизни. Все дни я провожу с семьёй. Мы гуляем по историческим местам, катаемся на коляске вдоль Провала, Катюшке там особенно нравится. Красота… Вечером ходим в ресторан. Ночью, она у нас занята до предела, моя супруга требует от меня всего того, что остальные жёны получают от мужей всё время, ну а поскольку я человек военный, мне приходится отрабатывать своё отсутствие. Не удивлюсь, если меня в следующем году обрадуют наследником… Вскоре Люба улетает назад в Москву и Сева заводит курортный роман. Вообще на него женщины слетаются, словно сибирские комары на германскую кровь. Он и меня пытается подбить на чёрное дело измены, но вряд ли. Во-первых, я слишком люблю свою красавицу жену. Во-вторых, я не люблю пить, а трезвым строго соблюдаю супружескую верность. В-третьих — да мало ли почему? Ну, не считаю я возможным изменять. Когда холостой — да, а женат — простите, не приемлю. Хотя и Сева никогда от семьи не уйдёт. Так, небольшое приключение себе может позволить, а чтоб совсем — тоже нет.

Всему когда-нибудь приходит конец, но почему-то хорошему — намного быстрее. Вот так же, как одно мгновение пролетает моя короткая встреча с семьёй. Пора возвращаться в часть… Мы приземляемся в Киеве, откуда я вылечу обратно. Там нас ждут дядюшка и тётя Клара. Я сдаю им Свету и Катрин с рук на руки. Происходит бурное прощание: я сажусь на свой рейс в мокром от слёз кителе. Ну, ничего. Осталось немного, и вскоре мы вернёмся насовсем…

Полковник Всеволод Соколов. Москва, 1941

Конец сказки. Прощай, волшебство кавказского курорта, здравствуй, московская обыденность. Отпуск, как и все хорошее на этом свете, подошел к концу. Рука действует нормально, и нечего дальше казенную койку пролеживать. Я пожимаю руки остающимся, тепло прощаюсь с доктором, а потом долго обнимаю Машу. Черноволосая сестра-хозяйка вцепляется в меня с неженской силой и долго всхлипывает, не желая отпускать. Милая, ведь я не собираюсь с тобой оставаться, да и не хочу. Меня ждут жена и дети, дом и служба. А ты — ты еще составишь чье-нибудь счастье, и вспоминать обо мне забудешь. Прощай, дорогая…

…В аэропорту Пятигорска я сажусь в новенький лайнер Туполева. Краем уха я слышал, что Игорь Иванович Сикорский отошел от проектирования самолетов, переключившись на какие-то другие летательные аппараты. И теперь наши большие самолеты делают Туполев и Ильюшин. Что ж, я не против, тем более, что туполевская машина превосходит старые «Сикорские» и «Юнкерсы» и по скорости, и по дальности, и по комфорту.

Возле своего кресла я ставлю кофр, из которого торчит башка Танкиста. Из чемоданчика достаю одну из двух книг, подаренных Маяковским. На каждой он сделал надпись: «Победителю на войне и в мире! Желаю счастья! В. Маяковский». После той памятной игры он потребовал от меня объяснений. Как я мог отказать Пресветлому волхву? Я объяснил, и он понял. Понял! Я даже сперва не поверил. Виданное ли дело, чтобы большой человек умел слушать и понимать?! Но он все-таки великий человек. На следующий день он нас с Максом и семьями в ресторане угощал. И майора Леоне тоже. А потом книги свои подарил. А я ему — шахматы нефритовые. Так, прихватил в Лондоне на память, а они и пригодились. Правда, от Любаши потом досталось: вот, мол, всем все раздариваешь! Ну, да это ладно, я уже привык…

— Господин полковник, извините. Вашего кота не укачает?

А? Вот же, зачитался. Рядом со мной стоит бортпроводница, совсем еще девчонка, и разглядывает нас с Танкистом.

— Не укачает, не волнуйтесь, пожалуйста. Он в танке и не такое переживал. Да и на самолете летит не впервые.

— Вам что-нибудь принести? Обед будет через час.

— Спасибо, девочка, ничего не надо.

Она смотрит на меня обиженно. Еще бы, ее, такую взрослую, такую серьезную, назвали девочкой. Девочка, дорогая девочка, наслаждайся. Еще придет твое время урезать свой возраст, молодиться и притворяться ребенком. Так что не спеши и не обижайся на меня…

…Я углубляюсь в книгу. Под мерное гудение двигателей хорошо читается. Маяковский вспоминает о прошлом, о том, как вставала с колен страна, как поднимала голову Партия, как мы шли к победе. Я помню те годы, но он пишет так интересно и хорошо, что моя жизнь начинает представляться мне чем-то захватывающим, удивительно интересным. А ведь я думал, что жил как все…

— Соратники! Друзья! — голос девочки звенит, а личико — прямо светится! — Только что передали: в Англии последние части противника прекратили сопротивление! Победа!

Победа! Победа! Бортпроводницы разносят всем «Абрау-Дюрсо». В салон выходит летчик и, судя по погонам, это командир экипажа.

— Соратники! — он берет в руки бокал. — Выпьем за нашу победу и за ее вдохновителя, соратника Кутепова. Ура!

Я выпиваю вино. Слава Перуну, наконец они поняли бессмысленность сопротивления. Кончилась дурацкая, кровавая бойня. Британцы, конечно, сами во всем виноваты, но последний месяц это была уже не война, а библейское избиение младенцев…

…Москва сильно изменилась за время моего отсутствия. Ходынского аэропорта больше нет. И гидропорт на Москве реке закрыли. Теперь гидропланы садятся на водохранилище в Химках, а аэропорт перенесли в деревню Внуково. Здание аэровокзала впечатляет своими размерами и архитектурой. Море людей, улетающих, прилетающих, встречающих… Совсем рядом я слышу истошный детский визг «Папка! Папочка!» Нет, это не мне. Это девчушка лет 5–6 повисла на шее капитана-стрелка, который смущенно обнимает ее одной рукой, второй опираясь на палку. Вон пожилой чиновник попал в объятия многочисленной родни. Крепко обнимаются на прощание несколько флотских офицеров. Повсюду гул голосов, окрики носильщиков, призывы таксистов, приветствия, слова прощания. И перекрывая все звучит мелодичный женский голос: «Рейс на Харбин отправляется в 14 часов 7 минут по московскому времени… Пассажиров на Мюнхен просят пройти ко второму причалу… Надворного советника Чарушина, прибывшего из Рима, просят подойти к справочному бюро. Вас ожидают»…

…Дом, милый дом. Я вылезаю из такси, отклоняю предложение пожилого водителя донести вещи и вхожу в парадное. Как всегда чисто и витает тот самый, знакомый с детства, запах родного места. Лифт, третий этаж, а вот и моя дверь.

— Всеволод Львович, батюшка, — Марковна всплескивает руками.

— Здравствуйте, здравствуйте Марковна, родная. Если бы Вы только знали, как я соскучился по Вашим шанежкам. А вот это — Вам, — я протягиваю ей отрез на пальто и крупные янтарные бусы.

Марковна ахает, прижимает к груди подарок и вихрем уносится на кухню. Оттуда раздаются ее грозные окрики, звон посуды, топот ног прислуги. Успеть бы переодеться и помыться с дороги, прежде чем Марковна начнет процесс кормления…