Мы всякую жалость оставим в бою… - Орлов Борис Львович - Страница 53

Генерал Шарль де Голль, бывший командир бывшей 4-й бронетанковой дивизии

Вместе с двумя едва не потерявшими рассудок егерями и чудом уцелевшим адъютантом он сидел, скорчившись под развалинами какой-то стены. Вдоль по улицам Лаона, шли громадные, не виданные им ранее танки. На броне они несли не знакомые уже тевтонские кресты, а черные круги, рассеченные надвое белой молнией. Русские. В бессильной злобе он так сильно сжал челюсти, что заскрипели зубы. Кто, ну кто мог предположить, что у этих лапотников окажутся такие машины?! Он прекрасно помнил, как в Великую войну русским отдавали устаревшее вооружение, попроще. Ведь с современными сложными образцами этим неграмотным варварам было, просто-напросто, не справится. Но откуда же это?!

В руках де Голль держал неизвестно кем брошенную винтовку. Жалкое оружие против чудовищ, чью броню не могли пробить снаряды. Он готов был разрыдаться, представляя себе, что чувствовали его танкисты, которых безжалостно истребляли эти неуязвимые махины. Последнее что он видел с НП на ратуше, было жуткое, молниеносное избиение русскими танками 10-ого кирасирского полка. Они просто прошли насквозь, не замедляясь ни на миг, тратя один снаряд на один его танк…

Он отвлекся, а в это время на бывшей площади остановился танк, рядом с которым притормозил бронетранспортер. На башню русской машины вылез офицер в синем комбинезоне, уселся, свесив ноги наружу и что-то весело сказал другому офицеру, вылезшему из БТР. Тот ответил, и они засмеялись чему-то своему. На площадь тем временем подходили новые машины, танки и БТРы, приползло огромное двухбашенное чудище, с драконом, намалеванным на броне, и еще один, удивительно уродливый танк с непропорционально огромной башней, из которой торчал ствол немыслимого калибра. Офицеры переговаривались, слышалась перебранка солдат, и он с ужасом осознал, что русские чувствуют себя так, словно война уже окончена их победой. Они ни на йоту не сомневаются, что уже победили и им ничего не угрожает. Ну, сейчас он исправит это пагубное заблуждение!

Прошептав: «Господа, я надеюсь, что каждый из вас выполнит свой долг перед Родиной!», — де Голль поднял винтовку и начал тщательно, как учили в Сен-Сире, выцеливать офицера, вольготно сидевшего на башне. Задержав дыхание, он плавно нажал на спусковой крючок…

Нечто невообразимо тяжелое обрушилось ему на голову. Тело пронзила мгновенная боль, перед глазами вспыхнул удивительно яркий свет, и все поглотила мягкая, благодатная тьма.

Подполковник Всеволод Соколов

— Господин подполковник, бригада на связи!

Я нагибаюсь в башню, и в этот момент в откинутый люк со звоном ударяет пуля. Как я оказываюсь внутри танка, вспомнить я уже не могу. Должно быть просто нырнул, как в воду, «рыбкой». Над головой (а вернее — над ногами) с грохотом захлопывается люк. Я извиваюсь как червяк, и, после нескольких судорожных телодвижений, заехав сапогом в челюсть заряжающему Семенчуку, оказываюсь в нормальном положении, головой к верху, а задом к низу.

В смотровые щели командирской башенки мне видно, что на площади вспыхивает и тотчас спадает суета. Видимо, все в порядке и можно вылезать. Я открываю люк. На руинах какого-то строения толпа стрелков. Я окликаю Карташова:

— Что там, Николай Николаевич?

— Да французов каких-то мои орлы бьют. Ишь, гадины, стрелять затеяли.

Его южный говорок звучит успокаивающе, и я вылезаю из машины.

— Пойдемте, Николай Николаевич, пройдемся, посмотрим на этих героических «лягушек».

— Ну что ж, Всеволод Львович, пойдемте, взглянем.

Он вытаскивает из кармана кителя портсигар:

— Угощайтесь.

— Благодарю.

Карташов — южанин, и ему постоянно присылают в посылках душистую одесскую «Сальву». Моя «Элита» ни чуть не хуже, но отказываться не удобно. Да и не хочется. Я вынимаю зажигалку, и мы закуриваем.

Группа мотострелков расступается при виде офицеров. Один из них, веснушчатый парень с плутоватым рязанским лицом бойко рапортует:

— Так что разрешите доложить господин подполковник: вот они самые в господина подполковника, — неопределенный жест в сторону мой скромной особы, — стреляли. Тольки промахнулися. А энто вот, разрешите доложить, командир отделения Жежеря, — неопределенный жест в сторону здоровенного хохла с лычками, — их из пэпэдэшки срезал. А которые живые, так тем мы, разрешите доложить, сапогами ума вложили, чтоб знали, лягвы, в кого целить! Рапорт отдал унтер-офицер Прохоров.

Черт, он что, издевается? Что бы в дружинной дивизии так рапортовали, да быть такого не может! Но, всмотревшись в его хитрющую морду, я понимаю: парень просто изгаляется. Как-никак, а я — их должник. Не срежь Жежеря вовремя этого франка, сейчас бы я рапортовал. У райских врат.

— Благодарю за службу, парни. С разрешения Вашего комбата, с меня четверть водки.

Карташов одобрительно кивает, и мотострелки взрываются радостным:

— Рады стараться!

Мне любопытно взглянуть на моего несостоявшегося убийцу, и я продвигаюсь вперед. Перун-батюшка, да не может быть! Сжав в руках винтовку, передо мной, лицом вниз, лежит человек в генеральском кепи с красным верхом. У меня пересыхает в горле:

— Николай Николаевич! Позвольте Вас на минутку.

Карташов подходит и удивленно замирает. Затем машет рукой своим бойцам:

— Перевернуть!

Перед нами лежит очень высокий человек с худощавым носатым лицом. Я нагибаюсь и обыскиваю френч убитого. Удостоверение? Так-с, посмотрим. Сражаясь с французским правописанием, я, наконец, вымучиваю из себя перевод: «Генерал-майор Шарль де Голль». Это что же, тот самый, который «Механизированную армию» написал? Неисповедимы пути твои, Господи!

Лаон. (Несколькими часами позже)

Простая задача: выбрать себе в Лаоне дом для постоя. Мы вчетвером идем по улицам города. Вчетвером — это я, Колыбанов, Семенчук и Танкист. Впрочем, «идем» к Танкисту не относится — он едет у меня на груди под наполовину расстегнутым комбезом. На уровне моей груди на свет Божий торчит его рыжая довольная морда.

Танкист — кот, подобранный мной в разгромленной саарской деревушке неизвестного названия. Он сидел и плакал над своей горестной судьбой на руинах дома. Бок обожжен, шерсть на лобастой башке и одно ухо здорово обгорело. Я протянул ему кусочек пайковой ветчины, а потом, ухватив за загривок, принес в танк. В руки он дался беспрекословно, видимо решив, что я — единственная опора в этой дико и страшно поменявшейся в одночасье кошачьей жизни.

В санитарном взводе коту обработали бок и голову противоожоговой мазью, наложили бинты, и вскоре в нашем «Корнилове» появился шестой член экипажа. За прошедшие десять дней он отъелся на пайковом мясе и трофейных сливках, ожоги зарубцевались, и на память о них осталась только кличка «Танкист», данная ему моими орлами. Котяра честно пережил все перипетии многокилометровых маршей, мирно подремывая на боеукладке, и два боя, после которых вылезал из башни на негнущихся лапах. Во всей этой свистопляске, окружающей его, Танкист решил что он — мой кот (или я — его человек, у кошек не разберешь), и теперь старается не отходить от меня ни на шаг. Так что он едет в квартирьерскую поездку, свернувшись уютным клубочком у меня на груди. Колыбанов и Семенчук идут на полшага сзади. Они вооружены ППД, так как в Лаоне еще могут найтись не сдавшиеся «пуалю», на вроде давешнего генерала.

Из окон дома, возле которого стоят два армейских мотоцикла, несется истошный женский вопль: «M'aidez! (На помощь!)». Семенчук лениво роняет:

— Стрелки гуляют.

— Что, тоже невтерпеж? — интересуюсь я.

— Ой, да надо мне того? — Семенчук, кажется, обиделся. Действительно, он — самый спокойный (видимо потому, что самый старший) солдат в моем батальоне. — Шо я, баб не видал? Для хозяйства чего прихватить, это можно.