Мы всякую жалость оставим в бою… - Орлов Борис Львович - Страница 25

Кто-то подхватывает, и мы расходимся к танкам под чеканные слова:

Наши танки идут вперед. Поскорее проскочить сеттльмент насквозь и поднять эту клятую «пехтуру», этих «топтунов», чтоб им «на том свете галушкой подавиться», как любит выражаться Пивень. Мы проносимся через остатки окраинных улиц, мимо разбитых, точно раздавленных великанским сапогом домов. Вот гаубичная батарея, у которой имеет смысл остановится и немного разобраться в обстановке. Высовываюсь из люка:

— Кто командир?

Подходит невысокий штабс-капитан:

— Штабс-капитан Берг.

— Подполковник Соколов. Соратник, кто командует атакой из сеттльмента?

— Полковник Дегтярев и генерал Приколо. Они на НП, вон там, — артиллерист показывает рукой. — Только на танке туда лучше не соваться.

— Связь с ними есть?

— Да.

— Штабс-капитан, свяжитесь с полковником — (Стану я связываться с итальяшками, как же. Да я по Испании их помню!) — и скажите ему, что через пять минут мы поддержим его пехоту броней. Пусть поднимает всех, кто у него остался и идет за нами.

Берг козыряет и бежит к телефону. Ну, пора и нам…

— Я — Ворон. «Коробочки», идем в три линии. Первая линия — Суворин, вторая — я, третья — Фок. Вопросы?

Молчание.

— Ну, братцы, с Богом! Вернитесь сами!

Нашего появления макаки не ожидали. Мы идем медленно, стараясь не передавить своих. Но уже после первых танков я вижу, как начинают подниматься солдаты, вжимавшиеся до этого в землю-матушку. Так, а вон и пулеметное гнездо.

— Стой! Михаэль, сделаешь его с одного выстрела?

— Так точно, господин подполковник!

— Давай!

Айзенштайн наводит орудие. Б-А-А-У-М! Есть! Попал, родненький!

Дальше, дальше, дальше. С той стороны бросается к танкам группа людей с бамбуковыми шестами в руках. Смертники. Их поливают из пулеметов, но до двух танков они все же добегают. Встают огненные столбы взрывов. Отъездились, соратники.

— Вперед, ребята! Берегись смертников!

Подойдем чуть-чуть ближе, еще ближе. Вот он, ДОТ на две амбразуры. Айзенштайн долго целится… Выстрел и одновременно «тридцатка» содрогается от страшного удара. В нас попали! Тут же мой мехвод Рогатин басит:

— Господин подполковник, гусеницу сняли!

— Ну так чини, быстро!

А вот так мы не договаривались. К нашей машине бегут, торопясь и спотыкаясь… Так, теперь понятно, почему здесь пехота залегла.

— Внимание всем! Внимание всем! «Томми»! «Томми»!

К нам бегут гурки. Ну, держитесь, суки гималайские!

Я выпрыгиваю наружу и стреляю в ближайшего из своего «Лахти». Рядом Пивень лупит от пуза как из шланга из ППД. Что, милые, не нравится? Как там ваши ножички-то, кукри, кажись? Против пули не помогает, правда? Из башни Айзенштайн помогает нам из пулемета. Э-эх! Это кто ж мне на спину спрыгнул?! Горло сдавили твердые пальцы, а другая рука тянется к глазам… Еле-еле удается завести руку с пистолетом за спину. Выстрел. Слава Перуну, руки ослабли. Ну, и куда ты со своим ножом лезешь? А если я тебе ногой в то место, которым ты маленьких гурчиков делаешь? Оп! А теперь — рукояткой пистолета по темечку. Хрустнуло и чмокнуло что-то. «Эй, Пивень, сзади! Н-на! Что? Какая Мадонна? А, союзник… извини, родной, кто ж видел, что ты — итальянец? Ну вставай, вставай, а то на снегу простынешь… Ну-ну, без фамильярностей…» Хех!.. Больно-то как!.. С трудом разгибаюсь и еле успеваю отшатнуться. Перед глазами свистит широкое лезвие. Выстрел… Кто это визжит? Рогатин? Он пытается отбиться от троих гурков, отмахиваясь стальной выбивалкой и визжит дурным бабьим голосом, совершенно неожиданным для этого крепыша. «Братцы, на помощь! Мы ж одни не управимся!» Откуда-то сбоку выныривают мотострелки в коротких ватниках. Трещат очереди ППЛ и гурки откатываются. «Ну что, тебе, союзник? Ну я ж извинился, хотя тоже смотреть надо, куда лезешь. А если б я не кулаком, а пистолетом тебя саданул?»

— Grazia, segnore colonele.

Постой-постой, а форма-то у тебя… Черт возьми, это я что ж генералу Приколо наподдал? Господи, он хоть по-немецки понимает?

— Синьор генерал, прошу прощения за … э-э… неаккуратность…

Тут бой разъединяет нас, а через пять минут Рогатин рапортует, что гусеница в порядке. Тут же залезаем в танк, и обнаруживаем, что у нас надрывается радио.

— Я — Ворон. Прием.

В наушниках грохочет незнакомый голос:

— Я — Гранат. Полковник Дегтярев. Спасибо, Ворон. Теперь еще одно: доведи ребят чуть дальше, а то там гаубицы японские и, возможно, английские броневики. Очень тебя прошу, Ворон, доведи их.

— Понял, Гранат. Черт с тобой, доведу.

— Ворон, с меня — литр.

Придется вести пехоту дальше. Командую «Делай как я», и мы врезаемся в мешанину руин. Потратили еще пару снарядов, расстреляли предпоследний диск ДТ. Потеряли четыре машины… Зато в активе — гаубичная батарея, и разнесенный в пыль пехотный батальон. А что это, вы, братцы, опять залегать надумали? Сейчас, ребята, сейчас, мы вот только эту стеночку перевалим…

По ушам бьет дикий крик. Орет Пивень с унитаром в руках, орет Айзенштайн, рывком открывающий затвор, ору я, вцепившись в пулемет. Орем все, хором. Там, за стеночкой метрах в трехстах от нас — четыре зенитки «тип 88». Я вижу, как один ствол наводится на нас…

Удар потрясает всю машину. Что-то с силой бьет по ногам. Сзади спину обжигает огнем. Дико кричит Айзенштайн. Снизу выметывается язык пламени.

Рывком распахиваю люк. Пламя заполняет все внутренности машины и гудит, как в старой печи. Скорее наружу. Господи, как спину жжет.

Судя по всему, удар пришелся в лобовую плиту. Значит, Рогатина и радиста Прахова уже нет в живых. Скорее на землю…

Стоп! Айзенштайн! Мальчишка так и не вылез наружу. Господи Вседержитель, спаси и защити!

Ныряю внутрь башни. Жаром стягивает кожу на лице, и я буквально слышу, как трещит, обугливаясь, шлемофон. Хватаю Михаэля и тащу в боковой люк. С той стороны лежит Пивень. Я понимаю, что это Пивень, хотя узнать его невозможно — лица уже нет. Ну, мальчик, ну помоги же мне хоть немножко, я ж не вытащу тебя отсюда! А-а-а! Спина! Спина! Ну, мальчик, ну, родной!..

Я слышу, как хрустит кожа на комбинезоне Михаэля, и вот, наконец, мы снаружи. Я забрасываю Айзенштайна снегом, переворачиваю его на спину и прижимаю его к земле. Пламя, надо сбить пламя!

А-а-а! Голова! Голова горит! Снегу мне! Снегу! Почему все опять красное и темнеет? Господи, так больно ведь не бывает… Я так не хочу!..