Мы всякую жалость оставим в бою… - Орлов Борис Львович - Страница 15

— Колонна! Колонна!

Он кивает и быстро наводит орудие.

— Первый — в голову, второй — в хвост. Потом бьешь по всем.

Не отвлекаясь от прицела он снова кивает, и тут же «тридцатка» вздрагивает от выстрела. Наши путиловцы отменно доделали исходную модель III Ausf.E, установив на отличную немецкую машину нашу трехдюймовку Л-10. В перископ я вижу разрыв в голове колонны, и тут же, почти без перерыва — второй, в хвосте. Малыш Михаэль определенно делает успехи. Еще неделя-другая и я подам представление на прапорщика Айзенштайна.

Бьются в оглоблях разбитых телег раненные лошади. Туман в моих глазах окончательно рассеивается в тот момент, когда прямо к нам летит чья-то нога. Обмотка от ботинка развевается как вымпел. В то же время оживает рация:

— … …

— Не слышу, повторите!

— … …!

— Я не слышу, повторите!

Издалека пробивается:

— Ворон, Ворон, отходите. Немедленно отойти на отметку 16-й километр! Вы слышите меня?!

— Слышу, Гнездо! Вас понял: отходим на 16-й!

Надо решать. Отрываться броском или медленно отходить, сдерживая наступающих? Если отходить рывком — неизбежны потери, три-четыре машины минимум выйдут из строя. У «бэтэшек» часто слетают гусеницы. Слишком часто. И мы не сможем им помочь. Но если вести отход медленно, удерживая противника на расстоянии, то к нашим оборонительным позициям мы подойдем с пустыми боекомплектами. И совсем не факт, что у нас найдется время их пополнить…

— Вороненок-1! Растянуться в две линии! Перекрыть фронт! Воронята-2, 3, отходить на максимальной скорости! Ведущий — Вороненок-2! Как поняли?! Прием!

Слышу я еще совсем плохо, а вернее сказать — не слышу почти совсем ничего. Но в триплексы командирской башенки видно, как растягивается в шахматном порядке «тридцатки» первого батальона и как, круто разворачиваясь на месте, уходят на максимальной скорости «бэтэшки» второго и третьего. Мы на «тридцатке», так что наше место в линии прикрытия. Тем более что из 77 выстрелов боекомплекта мы использовали не больше восьми.

— Вперед, — ору я, — комбат вправо, а мы — влево!

Айзенштайн снова трясет меня за рукав и теперь к нему присоединяется заряжающий, ефрейтор-хохол со смешной фамилией Пивень. Оба кричат мне что-то, но шлемофон видимо испортился окончательно, и я только вижу распяленные рты. Я машу на них рукой:

— Чего надрываетесь, горлопаны? Я ж все одно ни х… не слышу!

Пивень пытается изобразить руками нечто неопределенное. Я не понимающе кручу головой и в этот момент тусклый электрический свет в башне вдруг приобретает красный оттенок. Красный туман густеет и скоро я уже не вижу ничего, кроме красно-багровой пелены, которая растет, ширится и, наконец, поглощает весь мир без остатка…

Флаинг-капитан Фриц Штейнбаум. Китай. 1939 год

Нас срочно собирают в штабе авиагруппы. Интересно, что произошло? Неужели началось? Вряд ли. По радио ничего не было. Ладно, идём в «молельню»… Вот это новость! Фашисты подходят к Бэйпину. Там сейчас очень жарко, судя по сводкам. Выкликают добровольцев. Что же, если так, то надо ехать. Бороться с гидрой нацизма везде и всюду — вот долг настоящего члена Третьего Интернационала. Я поднимаюсь и прошу записать меня. Командир не удивлён, но выглядит расстроенным. Я его понимаю: лучший пилот, тем более, с опытом реальных боевых действий уходит. Но меня зовёт долг и личный счёт. Хочется посчитаться с этими гадами, уничтожившими первое в мире государство рабочих и крестьян. Отомстить за павших товарищей!..

Как хорошо! Мне дали целых три дня, и я проведу их с Машей. Она не рада, что я уезжаю, но понимает меня правильно, что долг превыше личного. Всё-таки хорошо, что у меня личное и долг совпали. Мы почти не вылезаем из постели. Товарищи из Штаба вошли в моё положение и отпустили Марию на время моего отпуска. Более того, мы даже успели пожениться. Правда, скромно. Без всяких религиозных обрядов. Как и приличествует настоящим членам коммунистической партии. Нам просто выдали справки, что товарищ такой-то является мужем товарища такой-то, и наоборот. Так что теперь я женатый человек. Мария держится достойно, не хочет отравлять мне последние дни перед боями слезами и упрёками. Молодец! Настоящий товарищ! Но всё хорошее кончается очень быстро, так и эти три дня пролетают мгновенно. Мы стоим на пирсе, откуда отходит наш транспорт. Через моря и океаны лежит наш путь. Можно было бы и самолётом, через всю Европу и Индию, но мы отправляемся морским путём, потому что с нами в трюмах наши самолёты и другие необходимые грузы для наших солдат в Китае. Странно… Я ловлю себя на мысли, что впервые посчитал британцев нашими… Ладно. Пока мы делаем одно дело — они наши. А сейчас мы просто на одной стороне… Маша стоит на пирсе и машет мне платочком. Гудок. Отдаются концы. Мягкий толчок буксира, и наш транспорт начинает медленно отваливать. Скрипнули пронзительно кранцы на корме. Лондон постепенно исчезает в тумане и дожде, а я наконец-то спускаюсь с палубы. У меня перед глазами моя жена…

Уже две недели мы в море. Наш конвой на всех парах спешит к месту грядущих сражений. Юркие эсминцы постоянно кружат вокруг каравана, оберегая нас от вражеских подводных лодок. Погода стоит нормальная, по крайней мере, особых штормов не было, так, лёгкая болтанка. В воздухе бывает намного хуже иногда. Особенно, когда флаттер на пикировании — всю душу выматывает! А здесь — мягкие переваливания корпуса из стороны в сторону. И не чувствуешь, практически. Вчера видели нацистский дирижабль. Хорошо, что не военный, а пассажирский. Морской офицер сказал, что это рейсовый «Буэнос-Айрес — Берлин». На двести пассажиров. Долетает за четверо суток. Мы долго спорили, чей это: русский или немецкий, пока он не подошёл ближе, и мы не увидели здоровенную надпись на борту «Ziolkovskiy». Русские! Проклятая молния в круге! Надо было велеть гидросамолётам сбить его, чтобы не отравляли воздух своим смрадным дыханием! Там же наверняка полно шпионов. Настроение было испорчено на весь день, поэтому просто валялся в каюте и читал труды товарища Бухарина, видного теоретика. Недавно совсем вышла. А плыть нам ещё долго… Хорошо, хоть кормят неплохо…

Наконец-то прибыли! Нас выгружают в Бомбее! Хох! Коричневокожие грузчики носятся будто заведённые, извлекая из трюмов бесчисленные ящики и тюки. Невыносимая духота. Но укрепляет осознание того, что скоро — в бой! Держитесь, сволочи! Я покажу, как может драться настоящий коммунист! Нас грузят в автобусы и везут по раскалённому городу. Грязные улочки, справляющие на глазах у всех нужду аборигены. Коровы, мешающие движению. Бескультурье и варварство. Всё-таки, мы, европейцы, делаем правильное дело, неся культуру и просвещение народам. Вскоре нас грузят на поезд. Наконец свистит паровоз и состав трогается. Мои товарищи возбуждены предстоящими боями. Молодые пилоты рассуждают о будущих подвигах. О наградах. Наивные глупцы! Они не знают, что враг силён и коварен, что их ждут не прежние учебные бои, а жестокие драки насмерть. Кто из них уцелеет? За себя я спокоен. У меня уже есть опыт, я знаю многие уловки, и просто не поддамся горячке боя, не угожу в ловушку. Надо будет проследить за некоторыми горячими головами. На всякий случай…

Вот и Китай. И очень плохие новости. Бэйпин взят. Японские союзники отступают. Впрочем, наши части тоже. В воздухе непрерывно висит вражеская авиация. На измотанные в боях части день и ночь сыпятся бомбы, не давая отдыха. Как мне всё это напоминает Испанию! Нас пока не выпускают в воздух, вначале необходимо изучить театр предстоящих военных действий. Неподалёку стоит японская часть. Там настоящие асы! Каждый день они сбивают один-два нацистских самолёта. Но им очень тяжело, практически каждый сбитый идёт на размен: свой за чужого. Когда же появляются фашистские стратегические бомбардировщики, то они так же сидят на земле и бессильно скрипят зубами. Гигантские Мессершмиты проплывают на недосягаемой для их машин высоте и скорости. Невольно мной овладевает гордость за соотечественников, как жаль, что мы по разные стороны баррикад! Если бы Германия была на НАШЕЙ стороне, то коммунизм бы уверенной поступью шагал по планете…