Опрометчивость - Адлер Элизабет - Страница 61

Она не могла смеяться.

– Нет, Морган, дело не в этом, это гораздо серьезнее. Он с удивлением посмотрел на нее.

– Хорошо, малышка, так что тебя тревожит? Вот теперь наступил подходящий момент.

– Я покидаю «Фиесту», Морган. Я возвращаюсь обратно в Лондон.

Он раскрыл рот от изумления.

– Но почему? Тебе здесь плохо?

– Нет, мне кажется, что здесь я как-то… ну, как бы на чужом месте.

Морган взял ее за руку.

– Но почему, Венни? Ты ведь повар не хуже других – и уж, конечно, достаточно хороший для «Фиесты». Может быть, мой отец как-нибудь обидел тебя?

– Нет, нет, что ты? – Венеция почувствовала, как краска стыда прилила к ее щекам, и старалась не смотреть в глаза Моргана. Она не может сделать этого. Она не может рассказать ему про Фитца. Она хотела, но это было слишком тяжело, это причинило бы ему настоящую боль. Он такой славный, такой добрый. – Просто мне действительно нечего здесь делать. Для кого мне готовить?

– Отдыхай и радуйся жизни, лапонька. В это время года здесь намного лучше, чем в Лондоне, разве нет? И, кроме того, это дает мне возможность видеть тебя.

– Морган. И еще одно. Я совсем не уверена, что ты должен видеть меня, то есть я хочу сказать, что тебе нужна другая девушка, я не хочу, чтобы ты тратил на меня время, когда ты можешь найти себе другую.

– Эй, ну-ка погоди минуточку. Это уже действительно серьезно. – Он сильнее сжал ее дрожащую руку. – Что случилось? Мне казалось, что у нас довольно хорошие и доверительные отношения. Почему полмесяца на «Фиесте» так сильно изменили тебя?

Венеция ничего не ответила, глядя на бокал вина, того самого рубиново-красного вина, какое она пила здесь с Фитцем.

– Дело во мне, лапочка? Ты не чувствуешь себя уверенной со мной? Тебе кажется, что ты мне не нужна? Я не хотел, чтобы так получилось… я хотел, чтобы ты подумала, чтобы привыкла ко мне и моим вечным разъездам. Ведь, если ты выйдешь за меня замуж, тебе придется смириться с такой жизнью.

Венеция подняла руку, чтобы остановить его. Она знала, что он хочет сказать. Еще месяц тому назад она была бы счастлива и рада услышать это. Месяц тому назад—тогда она и впрямь была еще ребенком.

– Морган. Не надо. Пожалуйста, не надо.

По щекам ее катились слезы, и она торопливо смахнула их.

– Эй, Венни, ну что случилось?

Морган был такой милый, такой добрый, такой внимательный – и такой красивый. Любая девушка умерла бы от счастья, если бы он полюбил ее. Любая, только не она.

– Может быть, я слишком давлю на тебя, Венни, я не хотел этого. Наоборот, я предоставил тебе время подумать, ведь ты еще так молода.

Венеция жадно схватилась за эту соломинку.

– Да, это одна из причин. Я чувствую, что еще не готова к тому, чтобы выходить замуж, Морган. Слишком молода, чтобы брать на себя такую ответственность. Поэтому я и должна уехать с «Фиесты», уехать от тебя. Я не хочу водить тебя за нос. Возможно, я вообще никогда не выйду замуж… понимаешь, Морган, никогда.

Морган откинулся на спинку стула. Меньше всего на свете он ожидал такого поворота. Казалось, она чем-то смущена и встревожена. Может быть, он и в самом деле действовал чересчур энергично, давил на нее?

– Успокойся, родная, – ласково произнес он. – Послушай, не убегай от меня, Венни. Обещаю тебе, что не стану тебя торопить, не стану приставать к тебе. Если хочешь, я могу завтра же уехать. Оставлю тебя здесь одну, чтобы ты обо всем подумала, разобралась в себе. А где лучше всего быть одной? Конечно же, на «Фиесте»! Не уезжай, Венни. Если ты уедешь, у меня будет такое чувство, будто я потерял тебя насовсем. Ну, пожалуйста.

Но она понимала, что должна уехать.

– Пожалуйста, Венни, останься.

«Венни». Она вспомнила, как выкрикнул ее имя Фитц в порыве страсти. Он любил ее в ту ночь, она в этом не сомневалась, и, если она уедет с «Фиесты», она больше никогда в жизни не увидит его, это будет конец. Если же она останется, то Фитц вернется на яхту, он же не может всю жизнь быть где-то там, далеко, и тогда ему волей-неволей придется встретиться с ней опять, и у нее будет пусть малюсенький, но шанс, что он передумает.

– Хорошо, Морган. Я останусь. – Он с облегчением вздохнул и улыбнулся. – Но…

– Знаю, знаю, – сказал он. – Но пока я согласен на все твои «но». Договорились?

Они торжественно пожали друг другу руки над столом.

– Договорились, – сказала она. Иуда, подумала она о себе.

ГЛАВА 16

«Георг V», с точки зрения Стэна, был лучшим отелем в Париже. Некоторые предпочитали «Ланкастер», но, на его вкус, он был слишком чопорным. А в «Георге V» царили богемные нравы. Здесь все время что-то происходило, и ты чувствовал себя частицей этой праздничной жизни, как в «Шерри Неферланд» в Нью-Йорке, буквально в его доме, когда он находился вне домашних стен. Вообще-то, подумал Стэн, если бы не Джесси, он был бы счастлив, да, очень счастлив поселиться в «Шерри». Великолепное расположение, комфорт, отличное обслуживание в номерах, каждый вечер в баре знакомые лица по Лос-Анджелесу, ощущение постоянной готовности во что-то включиться, действовать – чего еще человеку надо?

– Джесси! – закричал он. – Я собираюсь звонить Парис Хавен. Ты будешь говорить?

Джесси находилась в спальне, где она примеряла платье от Диора, которое купила вчера и которое только что доставили. Прекрасно, она сможет надеть его нынче к ужину.

– Парис, кто?

– Хавен. Ну, ты же знаешь… дочка Дженни.

– Ах, да, ну, конечно… Я поздороваюсь с ней… Подожди, Стэн, ты что, собираешься пригласить ее ужинать с нами?

– Ну да, я обещал ей это, ты же знаешь. Когда она была в Лос-Анджелесе, я пообещал, что мы вместе поужинаем – она, возможно, ждет этого, Джесси.

Джесси пристально смотрела на него. Она не хотела идти к «Лассере» с Парис Хавен. С ее точки зрения, девушка слишком уж старалась походить на француженку, да и Дженни ей никогда не нравилась. Ее раздражало дружеское отношение мужа к этой актрисе.

– Я уже пригласила Джонсонов, – резко возразила она. – Они живут в «Ритце». Я столкнулась с ней сегодня в бутике «Живанши». Мне не хочется выслушивать непрерывную болтовню Парис, она бывает ужасна и все время почему-то хочет говорить о своей матери.

– Чепуха! – резко сказал Стэн, поднимая трубку и называя номер на неожиданно хорошем французском.

А Джесси все смотрела на него, пока он прикуривал сигару и ждал ответа. От этих проклятых сигар всегда так много дыма.

Парис выглядела великолепно. Она была худа как вешалка и загадочно бледна. Короткая стрижка подчеркивала высокие скулы. Худоба шла ей, но не голодание. Она столкнулась с этим фактом после провала своего шоу, когда все ее надежды обратились в прах, а баланс в банке был равен нулю. И не только ее, она потеряла и деньги сестер. Если бы не чувство ответственности перед ними и твердое решение расплатиться, она могла бы покончить с собой той ночью – особенно потому, что Олимпи не позвонила.

Олимпи стала единственной яркой вспышкой на сцене, единственной связующей нитью между провалом и успехом. Олимпи знали все: к ней прислушивались люди из мира моды, они уважали ее мнение. Когда Диди рассказал ей, что она была и застала конец шоу, бросив фразу, что зрелище было сказочное, Парис надеялась, что, может быть, Олимпи выручит. Особенно после той ночи… Она всякий раз вздрагивала, когда вспоминала… Лучше уж не вспоминать. В жизни каждого случаются события, которых стыдишься, говорила она себе в моменты уныния, когда, замирая, повторно раскручивала в памяти эпизоды в ее квартире – обычно в постели, в середине ночи, когда не спалось.

Она устало поднималась по ступеням в свою студию. У нее был тяжелый день у Мицоко, где она теперь работала моделью. А что ей оставалось делать? Это все, на что она была способна, после того как провалилась в качестве дизайнера. Ирония судьбы заключалась в том, что она получила работу у Мицоко, из-за которого и провалилось ее шоу – а, может быть, оно все равно бы провалилось? Она вставила ключ в замок, все еще думая о модельере. Ее короткая стрижка – это тоже его причуда. Все девушки Мицоко должны были коротко подстричься, именно такой он видел весеннюю моду. Закрыв за собой дверь, Парис швырнула сумку на чертежное бюро, заваленное теперь книгами и журналами вместо эскизов. Потом подхватила на руки маленького белого котенка – нечто вроде утешительного подарка от Диди – подбежавшего к ней с приветственным писком.