Империя волков - Гранже Жан-Кристоф - Страница 43

Он бросил свой мешок и произнес, стараясь говорить участливо-обеспокоенно:

– Господи, Анна, где ты была? Все тебя ищут. – Он шагнул вперед, раскрыв для нее объятия. – Ты правильно сделала, что пришла ко мне. Ты…

– Стой, где стоишь.

Он застыл и медленно, очень медленно, обернулся на этот голос. От колонны справа отделился силуэт: Эрик так удивился, что у него даже помутилось зрение. Из глубин подсознания всплывали неясные образы и воспоминания. Он знал эту женщину.

– Матильда?

Она молча подошла, и он переспросил изумленным тоном:

– Матильда Вилькро?

Она подошла совсем близко и наставила на него пистолет. Он пролепетал, переводя взгляд с одной женщины на другую:

– Вы… Вы знакомы?

– Куда идет человек, когда перестает доверять невропатологу? К психиатру!

Она, как и прежде, говорила чуть протяжно. Как забыть такой голос? Рот наполнился вязкой, как тина, слюной: у нее был странный вкус, но теперь Эрик узнал его: это был вкус страха – едкого, глубинного, зловещего. Он сам генерировал это чувство – оно сочилось изо всех пор его кожи.

– Вы следили за мной? Что вам нужно?

Анна подошла. Ее сине-серые глаза мерцали в зеленоватом свете стоянки. Глаза цвета океанской воды, раскосые, почти азиатские. Она улыбнулась и спросила:

– А ты как думаешь?

40

Я лучший, ну, скажем так – один из лучших в области нейронаук всех мастей, в том числе – нейропсихологии и когнитивной психологии. Это не хвастовство и не тщеславие, а факт, признанный международным научным сообществом. В пятьдесят два года я тот, кого называют величиной, авторитетом.

Но авторитет я приобрел, покинув мир науки, сойдя с прямой дорожки и ступив на запретную территорию. Я пошел неизведанным путем и стал «первачом», пионером, которому предстояло войти в историю своего времени.

Вот только для меня все кончено…

Март 1994-го

По прошествии шестнадцати месяцев томографических опытов с памятью – третий сезон программы «Память персональная и культурная» – повторение некоторых аномалий заставило меня связаться с лабораториями, где в рамках исследований применялся тот же радиоактивный маркер – Кислород-15.

Ответ был единодушным: никто не заметил ничего необычного.

Это вовсе не значит, что я ошибаюсь. Скорее всего, необычность полученных мной результатов связана с тем, что я вводил моим подопытным более высокие дозы препарата. Я чувствую, что переступил порог, и этот порог выявил его силу.

Слишком рано публиковать какие бы то ни были результаты. Я составляю отчет для тех, кто меня финансирует, для КАЭ, и в приложении на последней странице упоминаю об отмеченных в ходе исследований необычных явлениях, связанных с косвенным воздействием Кислорода-15 на человеческий мозг. Вывод: необходима отдельная исследовательская программа.

Реакция следует незамедлительно. Меня вызывают в штаб-квартиру КАЭ в мае. Двенадцать экспертов ждут меня в конференц-зале. Я с первого взгляда узнаю эти стриженные ежиком головы и безупречную форму: военные, с которыми я встречался два года назад, когда впервые представлял свою исследовательскую программу.

Я начинаю излагать все по порядку:

– Принцип ПТ (позитронной томографии) заключается во введении радиоактивного маркера в кровь испытуемого. Камера в режиме реального времени регистрирует испускаемые им сигналы, что позволяет фиксировать мозговую деятельность. Я выбрал в качестве такого маркера классический радиоактивный изотоп – Кислород-15 и…

Меня прерывают:

– В своем отчете вы пишете об аномалиях. Расскажите, что именно произошло.

– Я отметил, что испытуемые путают свои собственные воспоминания с историями, которые были им рассказаны во время сеанса.

– Уточните.

– Во многих тестах мы сообщаем испытуемым вымышленные истории и короткие анекдоты, которые просим их потом устно повторять. Так вот, они излагали эти истории как имевшие место в действительности. Все были уверены в том, что пережили такие события наяву, в реальной жизни.

– Вы полагаете, что именно применение Кислорода-15 вызвало эти явления?

– Да. Позитронная камера не может оказывать влияния на сознание – это так называемая бензин-вазивная техника. Кислород-15 – единственный препарат, вводимый нашим добровольцам.

– Как вы объясняете такое воздействие?

– Я никак его не объясняю. Возможно, на нейроны влияет радиоактивность или сама молекула воздействует на нейроны-трансмиттеры. Все указывает на то, что опыт возбуждает когнитивную систему, делая ее проницаемой для вводимой информации. Мозг перестает различать вымысел и реальность.

– Возможно ли, на ваш взгляд, с помощью этого вещества внедрять в сознание испытуемого… скажем так, искусственные воспоминания?

– Все гораздо сложнее, я…

– Так возможно или нет?

– Думаю, мы могли бы начать разработки в этом направлении.

Пауза. Следующий вопрос – от другого «человека в погонах»:

– Вы когда-нибудь работали над методиками промывки мозгов?

Я смеюсь, безуспешно пытаясь разрядить атмосферу, напоминающую суд инквизиции.

– Лет двадцать назад. Я защитил докторскую на эту тему!

– Вы следили за научными достижениями в данной области?

– Более или менее. Но многие результаты не предаются гласности, в том числе – военные разработки. Я не знаю…

– Возможно ли использование определенных веществ в качестве своего рода химической «ширмы» для затуманивая памяти объекта?

– Безусловно, существует много подобных препаратов.

– Какие конкретно?

– Вы говорите о манипулировании…

– Так какие же?

Я нехотя отвечаю:

– Сейчас много говорят о таких веществах, как ГГВ – гаммагидроксибутират, но лично я уверен, что валиум гораздо эффективнее.

– Почему?

– Потому что валиум в некоторых дозах вызывает не только частичную амнезию, но и вырабатывает определенные автоматизмы. Пациент становится открытым для внушения. Кроме того, существует антидот: память испытуемому можно вернуть.

Пауза. В разговор снова вступает первый генерал:

– Принимая за данность, что человек подвергся подобной обработке, можно ли внушить ему новые воспоминания, введя Кислород-15?

– Если вы рассчитываете на меня…

– Да или нет?

– Да.

Пауза. Взгляды всех присутствующих обращены на меня.

– Объект ни о чем не будет помнить?

– Нет.

– Ни о первой процедуре с валиумом, ни о второй – с Кислородом-15?

– Нет. Но сейчас слишком рано…

– Кому, кроме вас, известно о подобных результатах воздействия?

– Никому. Я связывался с лабораториями, работающими с изотопом, но они ничего не заметили и…

– Мы знаем, с кем вы связывались.

– Вы… Я что, под наблюдением?

– Вы лично говорили с руководителями лабораторий?

– Нет, связывался по e-mail. Я…

– Благодарим вас, профессор.

В конце 1994-го был принят новый бюджет. Деньги ассигновали на программу «Кислород-15». Такова ирония истории: я задумал программу исследований, бился за нее – и не получил даже паршивого гранта, а на ту, над которой и не собирался работать, мне выделили миллионы.

Апрель 1995-го

Начинается кошмар. Мне наносит визит полицейский с двумя головорезами в черном. Великан с седыми усами в габардиновом плаще. Он представляется: Филипп Шарлье, комиссар. Выглядит жизнерадостным, улыбающимся толстяком, но мой инстинкт старого хиппи подсказывает, что человек опасен. Я узнаю в нем громилу, провокатора и мерзавца, уверенного в своей правоте и безнаказанности.

– Я пришел рассказать тебе историю, – объявляет он. – Из личного опыта. Помнишь теракты, наводившие ужас на Францию в период с декабря тысяча девятьсот восемьдесят пятого по сентябрь восемьдесят шестого? Улица Ренн, помнишь? Тринадцать убитых и двести пятьдесят раненых.

Я тогда работал на ДТН (Дирекцию по территориальному надзору). Нам дали все необходимое – тысячи людей, системы прослушки, ордера на задержание «с открытой датой». Мы перевернули вверх дном все исламистские берлоги, перетрясли палестинские каналы, ливанские сети, иранскую диаспору. Париж целиком и полностью находился под нашим контролем. Мы даже предложили награду в миллион франков за любые полезные сведения. Результат – ноль. Ни одной ниточки, никаких следов. Ничего. Нападения продолжались, людей убивали, ранили, калечили, а мы были бессильны.