Черная линия - Гранже Жан-Кристоф - Страница 27

Разговоры об этой болезни шли уже около двух месяцев. Все началось с рассказов китайцев о том, что в Гонконге и в южнокитайской провинции Гуандун вспыхнула эпидемия смертельного гриппа. Постепенно выяснилось, что этот грипп на самом деле представлял собой необычную пневмонию, «атипичную», как писали газеты. В марте появились официальные сообщения: в Гонконге и Кантоне распространяется пневмония неизвестного происхождения, очень заразная, унесшая жизни сотен человек. Зараза распространялась также в Юго-Восточной Азии. Сообщалось о смертельных случаях во Вьетнаме (в Ханое), а также в Сингапуре, стране, граничащей с Малайзией.

Тюрьму быстро охватила паника. Для начала сами заключенные подвергли «карантину» китайцев. Никто не подходил к ним, словно вирус уже поразил их всех. Потом у заключенных стали проявляться признаки заболевания. Температура, потливость, кашель… Природа этих симптомов была чисто психологической, но медицинские маски уже ценились на вес золота. Так же как и традиционные китайские снадобья, амулеты, уксус…

А поступавшая информация становилась все более тревожной: весь мир бил тревогу. Судя по описаниям, болезнь развивалась стремительно. Она убивала за несколько дней, не оставляя возможности для лечения. А чтобы подхватить ее, достаточно было крохотной капельки зараженной слюны или пота.

Реверди не желал волноваться по этому поводу. В своих путешествиях он повидал достаточно болезней. Он сталкивался с проказой, с чумой и со множеством других заразных заболеваний. К тому же он все равно был приговорен. И, тем не менее, он признавал, что новости не внушали оптимизма. Его поражало, что тюремные власти допускали распространение подобной информации. Каждый был уверен: если атипичная пневмония проникнет в тюрьму, за несколько недель все ее обитатели перемрут. Канара превратится в чудовищный могильник.

По телевизору начался сюжет о войне в Ираке, но его никто не смотрел. В столовой поднялся шум. Раздавались вопросы: почему заключенные, занимающиеся уборкой помещений, не носят никакой защитной одежды? Кто-то предлагал выступить с петицией о помещении всех китайцев в отдельный блок. Сами китайцы, оттесненные в угол, подняли крик. Судя по всему, дело шло к тому, что их начнут избивать.

Реверди предпочел исчезнуть.

Снаружи, как обычно в семь вечера, царила суматоха. Заключенные торопились выйти во двор до того, как их снова запрут в камерах на всю ночь.

Кто-то менялся, кто-то торговал, кто-то предлагал наркотики. Некоторые орали, бегали, нервничали. Другие, напротив, разговаривали вполголоса, зажав в руке мобильники. Муравьи, вырывающие друг у друга крохи пространства и надежды…

Пройдя вдоль стены столовой, Реверди добрался до кухонного двора, откуда доносились такие отвратительные запахи, что войти туда не решался почти никто. В этот час розовый квадрат двора напоминал тлеющие уголья. Посередине тек ручеек: по жирной воде плыли отбросы. Жак ходил взад и вперед, ему казалось, что он шлепает по липкой грязи.

Он больше не думал о пневмонии, переключившись на излюбленную тему: Элизабет. Он ждал ее письма. И эта слабость все больше раздражала его. Он чувствовал, как в нем нарастает нетерпение, неприятная нервозность. Маленькая игра, задуманная им в отношении этой студентки, стала занимать чересчур много места в его мыслях. Чтобы добиться желаемого, охотник должен оставаться спокойным и холодным.

А он ломал руки, считая дни.

Четверг, десятое апреля, помещение для свиданий.

— У меня хорошие новости. Реверди вздохнул:

— У тебя всегда хорошие новости.

Вонг-Фат не дал сбить себя с толку:

— Мы прошли новый этап. Мы…

— Ты знаешь, что меня интересует.

Джимми прикусил губу. Жак прочел в его глазах разочарование, и это его позабавило. Китаец ревновал.

— Вы о письмах? Я их принес. Я…

Жак сделал красноречивый жест. Адвокат вывалил на стол конверты. Их стало меньше. Следствие войны. И атипичной пневмонии. Или даже привычки: в Европе его уже стали забывать.

Он быстро перебирал письма. Прикрыл одно из них рукой. Он узнал почерк. В этот момент от вида вскрытого конверта ему стало не по себе. Он понял сигнал: он больше не в силах выносить это нарушение интимности — «их» интимности.

Он взял письмо от Элизабет и отодвинул остальные:

— Перенесем встречу на завтра.

— Жак, ваш процесс начнется через несколько недель и…

Реверди резко встряхнул свою цепь, чтобы охранник пришел и освободил его.

— Завтра, — повторил он. — Я попрошу тебя об одной услуге.

— Какой услуге?

— Завтра.

Снова сумерки.

Невозможно спрятаться в привычном убежище.

В эти часы душевые были заняты. В «мирные вечера» голубые уходили туда и предавались любовным играм. В «вечера Рамана» на такое никто не отваживался.

Он не мог укрыться и на кухне: как можно читать письмо, вдыхая ароматы прокисшей жратвы! Он решил вернуться в камеру; лучше уж закрыться там и остаться без ужина.

Реверди обогнул центральные строения, прошел вдоль блока «С» и задержал дыхание, приближаясь к блоку «D». Там находилось то, что он называл «стеной плача». Своего рода терраса, выходившая на пустырь, где ловили клиентов тайские трансвеститы. Большая часть заключенных не имела средств, чтобы заплатить за настоящее свидание, поэтому они оставались за стеной и, с напряженными лицами, с согнутыми коленями, онанируя и раскачиваясь, как эпилептики, не сводили глаз с выряженных в юбки трансвеститов. Реверди с радостью бы направил на это сборище струю из огнемета, просто чтобы вернуть человечеству хоть немного достоинства.

Дойдя до блока «В», где находилась его камера, он поднялся по лестнице и пошел по боковому балкону. Пролеты были затянуты сеткой, чтобы предупредить попытки самоубийства. В ячейках этой сетки постоянно запутывались и погибали птицы. Он прошел вдоль коридора. Там звучала разнообразная музыка, эхом отдававшаяся от стен — от жесткого рэпа до слащавых романсов. Заключенные сидели группами на порогах открытых камер, играли в карты, продавали наркотики, вели бесконечные разговоры. Испарения их пота реяли в воздухе, как дурно пахнущий туман, клейкой влагой липнувший к босым ногам.

Жак добрался до своей камеры и, не раздумывая, захлопнул дверь, зная, что открыть ее снова он уже не сможет. Он сел по-турецки и запустил пальцы в уже разорванный конверт.

Мысленно он приказал сложенному листку, чтобы тот не разочаровал его.

Париж, 29 марта 2003 г.

Дорогой Жак!

Ваше письмо привело меня в настоящий восторг. Я была так счастлива, что вы поняли мои намерения, уловили мою искренность! Между строк вашего письма я увидела проблеск доверия…

Сегодня вы просите, чтобы я дала вам залог своей искренности. Даже не понимая, что это означает, я отвечаю вам: «Все, чего вы захотите».

Только спросите — у меня не будет от вас никаких тайн. Я отвечу на ваши вопросы без смущения, без утайки. Но предупреждаю вас: я — всего лишь студентка, у меня нет никакой истории. Парижанка, живущая учебой и пытающаяся понять других. В моей личности нет ничего особенно занимательного. Однако, если подобное разоблачение должно послужить наведению мостов между нами, тогда, конечно, ярас-скажу вам все…

В надежде, что затем и вы, в свою очередь, дадите мне какие-то ключи к пониманию вашей личности. Могу ли я надеяться на это? Могу ли я просить, чтобы в один прекрасный день вы заговорили со мной откровенно?

Жак, дорогой Жак, я жду ваших вопросов… Я хочу как можно скорее прочесть их и увидеть, как ваше письмо, пусть и косвенным образом, будет говорить обо мне. О нас.

Жду вашего письма. И, чтобы быть уже до конца искренней, только его я и жду.

Элизабет

Реверди посмотрел в слуховое окно на небо — ярко-красное. От полученного письма по его телу распространялся жар. Поток жизни тек по его венам, разливался по мельчайшим клеточкам его тела. Распространение счастья.

Он в очередной раз порадовался собственной рассудительности. Он по-прежнему оставался хищником, умеющим выбирать добычу. Он получит от этой девушки то, чего хочет. А ее откровения, мало того, что они нарушат все нормы и приличия, так они еще и обещают быть интересными…