Братство камня - Гранже Жан-Кристоф - Страница 40

– Ребенок – носитель послания, – заключил антрополог.

Помолчав, он добавил со страхом в голосе:

– Послание выгравировали на его пальцах с помощью огня и, если можно так выразиться, запрограммировали: оно проявляется, когда у ребенка жар. Это совершенно… невероятно. Но чтобы разгадать дату, нужно было дождаться, когда у Люсьена поднимется температура.

Диана больше не слушала объяснений Романа. Ответы пришли к ней как озарение: второй Люсьен тоже носитель. Кто-то пометил «Люсяней» так, чтобы дата на кончиках пальцев становилась заметной только в состоянии транса. Дети были вестниками. Но для кого предназначалась информация? И что означает эта дата?

Диана почти сразу сформулировала первый ответ: сообщение адресовано Рольфу фон Кейну, Филиппу Тома и Евгению Талиху. Эти люди входили в команду токамака и ждали послания, чтобы вернуться в свое прошлое.

Дети прибыли в Европу инкогнито, через посредничество организаций, занимающихся усыновлением, чья деятельность абсолютно легальна, в этом Диана не сомневалась. Фонды были всего лишь инструментом в чьей-то игре – как и она сама, когда усыновляла маленького Люсьена. Ирен Пандов усыновила Стража Евгения Талиха, Рольфу фон Кейну повезло меньше: его вестник попал к незнакомой ему молодой женщине Диане Тиберж. Вот почему иглоукалыватель сказал ей тогда: «Этот ребенок должен жить». Он ждал знака, и для этого Люсьен должен был впасть в транс.

Диана сделала второй вывод: спровоцировав аварию, марксист и шпион Филипп Тома попытался помешать фон Кейну узнать дату встречи, чтобы тот не смог в ней участвовать. Безумие, абсурд, кошмар? Именно так, но Диана знала, что не ошибается. У этих людей не только было общее прошлое: какие-то неизвестные ей цели заставили одного члена команды играть против другого.

Третий, и последний, вывод был совершенно очевиден: кто-то хотел помешать членам команды токамака вернуться в страну и использовал для этого более чем радикальный способ, превращая их сердца в кровавое месиво.

Диану окружала зловещая тьма, но два светлых момента она различала.

Во-первых, она предчувствовала, что Люсьену – ее Люсьену – больше ничего не угрожает. Ему хотели помешать выполнить миссию, но теперь дата встречи известна, значит, миссия завершена.

Второй светлый момент был, как это ни странно, связан с природой нанесенных детям увечий. Им сожгли пальцы, и это было жестоко, омерзительно, возмутительно, но не имело отношения ни к магии, ни к паранормальным явлениям. Стражи были обычными маленькими мальчиками, которых пометили на всю их оставшуюся жизнь. Диана была ошеломлена собственными открытиями, ее шатало от усталости, но она вспомнила о разговоре с Ланглуа. Лейтенант на что-то наткнулся, и это что-то наверняка поможет ей разобраться во всем до конца.

– Я ненадолго, – сообщила она антропологу и вышла.

42

Диана записалась в книгу посетителей и прошла через рамку металлоискателя. Было уже десять вечера, коридоры префектуры полиции давно опустели, и запах кожи и старого бумажного хлама ощущался особенно остро. Так сильно и резко пахнут животные. Диане показалось, что она попала в брюхо к киту. Обитые красной кожей двери напоминали стенки желудка, а тени на лестничной клетке – усы, роговидные пластинки, что торчат вверх из пасти гиганта.

Диана подошла к кабинету под номером 34. На табличке была написана фамилия лейтенанта, но она и так узнала обтянутую плюшем дверь. В помещении горел свет. Диана постучала, но обивка приглушила звук, и она осторожно толкнула створку.

Диана думала, что страх никогда больше не застанет ее врасплох. Она тешила себя иллюзиями, что заключила себя в кокон из нежной, невидимой, но сверхпрочной шелковой нити. Иллюзии развеялись как дым. Как только она вошла в эту темную комнату, ее охватила паника.

Галогеновая лампа освещала полированную столешницу. Голова Патрика Ланглуа лежала на столе. Черные глаза все еще блестели, но уже не моргали. Обмякшее тело было неживым. Первым побуждением Дианы было бежать, но на пороге она передумала, огляделась по сторонам, вернулась к столу и подошла к трупу.

Лицо сыщика плавало в луже крови, которая уже начала застывать. Диана заставила себя медленно дышать через рот. Она схватила два листа бумаги, осторожно приподняла голову убитого и бросила взгляд на рану под подбородком. Сыщику перерезали горло. Рана, напоминающая черный клюв, доходила до липких глубин гортани. Диане пока удавалось воспринимать жуткое зрелище отстраненно и не думать, что все это означает. Она просто отсчитывала секунды и размышляла над теснившимися в голове вопросами. Кто убил полицейского? Тот самый одиночка, заставлявший разрываться сердца своих жертв? Или это сообщник русских, напавших на фонд? Диана была ошеломлена дерзостью преступника, посмевшего ликвидировать лейтенанта полиции прямо в префектуре.

Она подумала о папке, с которой никогда не расставался Ланглуа. Передвигая по столу окровавленные предметы, проглядывая валявшиеся в беспорядке бумаги, она как молитву повторяла одно слово: «Люсьен, Люсьен, Люсьен…» Все, что она делала, она делала ради него. Он был для нее живым источником силы. Диана обследовала ящики стола, портфель сыщика и два стоявших в углу шкафа. Ничего. Она ничего не нашла. Знала, что ищет для очистки совести, что убийца все унес. Он и убил, чтобы уничтожить добытые Ланглуа доказательства и улики. Значит, сыщик напал на верный след.

Она в последний раз взглянула на лицо человека с серебристо-седыми волосами. По телефону он сказал: «Возможно, вы увязли в этом деле гораздо глубже, чем думаете…» Что он раскопал? Диана была потрясена и совершенно растеряна. Она подумала об Ирен Пандов. Рольфе фон Кейне. Филиппе Тома. О трех мужчинах, которых убила. Как объяснить свою роль в этом побоище? Диана вдруг почувствовала себя ядовитым цветком, разрушающим вокруг себя все и вся. К глазам подступили горючие слезы. Она прогнала их и бесплотной тенью скользнула в коридор.

Диана вдруг вспомнила, что ее фамилия значится в журнале регистрации посетителей, и поняла, что пропала. По всему выходило, что она последней встречалась с жертвой. Нужно бежать. И как можно скорее.

Диана пересекла внутренний двор и незаметно выскользнула через боковой выход. По набережным Орфевр и Марше-Нёф она добежала до площади Нотр-Дам и остановилась перед больницей Отель-Дьё. Свет, лившийся из высоких сводчатых окон, придавал светлому фасаду праздничный, торжественный и одновременно легкомысленный вид.

Ее резанула мысль о Люсьене. Она не может покинуть сына, хоть и считает, что он вне опасности. Кто встретит мальчика в мире живых, когда он очнется? Кто о нем позаботится? С кем он станет говорить, пока Диана не вернется – если вообще вернется? Она вспомнила о молодой тайской студентке, которая нянчилась с Люсьеном в первые недели его жизни в Париже.

Потом ей в голову пришла другая мысль, и она вошла в телефонную кабину. Через стекло Диана видела леса на башнях Нотр-Дам: в темноте они напоминали гигантские ширмы. Фонари у подножия собора походили на светящиеся спелые фиги. На мгновение ей в голову пришла мысль об акупунктуре и ее ключевых точках, через которые высвобождалась жизненная энергия человеческого тела. По парижской типологии, паперть Нотр-Дам могла считаться одной из таких точек. Местом, где царят свобода и полная беззаботность.

Она набрала номер сотового. После третьего гудка ей ответил знакомый голос. Она выдохнула: «Это я…» – и услышала в ответ поток упреков и жалоб. Сибилла Тиберж сразу показала, что остается хозяйкой положения. В ее словах смешались гнев, возмущение, участие, приправленные капелькой отстраненности, и это при том, что Диана ясно слышала гул голосов: ее мать с кем-то ужинала.

– Хватит, мама. Я позвонила не для того, чтобы ругаться. Выслушай меня очень внимательно. Хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

– Пообещала?

– Поклянись, что позаботишься о Люсьене.

– Конечно… но почему… что ты…