Стеклянная мадонна - Куксон Кэтрин - Страница 77

– А верно ли, что ее мать – проститутка из Шилдса, с Крейн-стрит?

– Говорят, что так. Но разве бедняжка в этом виновата? А этот Мендоса воспользовался ее беспомощностью.

Мнения звучали разные, в зависимости от общественного положения беседующих, однако суть оставалась неизменной. «Иностранцу» никто не симпатизировал. Общий настрой не мог не повлиять на судью Лира, который заранее не был расположен к подсудимому.

В то утро судья уже разбирал два дело о грабеже и одно об избиении мужем жены. Последнее дело оказалось странным: муж прибег к древнему способу – металлической раме с кляпом, только использовал ее не как станок, а как дубину. Бедная женщина была осмеяна на суде; судья и то с трудом сохранил серьезность.

Следующее дело представлялось куда серьезнее. Подсудимый – Мануэль Мендоса, наполовину испанец, наполовину ирландец. Хорошенькая смесь! Впрочем, во многих ирландцах присутствует изрядная доза испанской крови.

Согласно рапорту начальника тюрьмы, Мендоса отличался угрюмостью, однако не доставлял хлопот надзирателям. Секретарь уведомил судью, что свидетельствовать в пользу подсудимого прибыли издалека двое его прежних нанимателей. Пусть так, но им не превратить дело в менее неприятное. Считая дело неприятным, судья не ограничивался фактом избиения капитана дальнего плавания. Это еще можно было понять: капитан вздумал любезничать с невестой в день свадьбы. Но все осложнялось тем, что представляла собой невеста: девушка с хорошим воспитанием, если не происхождением. Сам судья не переоценивал происхождения как факта, ему доводилось видеть кошельки, пошитые из свиных ушей. Однако девушка провела семнадцать лет в доме Легренджей и, насколько можно судить, пользовалась любовью хозяйки, чья жизнь, по слухам, представляла собой сплошной кошмар до тех пор, пока Легрендж не счел за благо свалиться с лошади, предварительно уведомив бедняжку о ее происхождении. Судя по всему, миссис Легрендж из-за этого едва не повредилась рассудком; девица же, которой следовало стоять у ее изголовья, решила утопиться – так решили тогда. Спустя несколько месяцев после траура она вдруг объявляется и приносит кое-что не лучше смерти – позор…

То обстоятельство, что подсудимый, стоявший теперь перед судьей, бывший кучер Легренджа, воспользовался девичьей беспомощностью, ставило на нем печать хитроумного негодяя. Его замысел принес бы свои плоды, не случись драки с капитаном дальнего плавания: он бы вернулся в Редфорд-Холл и представился мужем несчастной с целью либо быть признанным таковым, что было бы невозможно, либо получить хорошего отступного. Эти иностранцы – подлые мошенники; даже те из них, кто зарабатывает на жизнь своим трудом, способны, в отличие от уроженцев Англии, на коварство и злодейство.

Судья Лир смотрел на подсудимого из-под насупленных бровей. Он хорошо понимал, что подобному человеку ничего не стоило заворожить невинную девицу, да и произвести впечатление на более умудренную женщину тоже. Он был хорош собой, но слишком прямо держал спину, слишком сжимал зубы. На расстоянии судье не было видно выражение его глаз, но это было вовсе необязательно – весь облик иностранца свидетельствовал о его высокомерии.

Точно так же думала и Аннабелла. Ее так и подмывало крикнуть: «Осторожнее, Мануэль! Думай над словами, которые собираешься произнести, и об интонации, с которой ты их произносишь!»

Он озирался с видом человека, вытащенного из потемок на яркий свет; потом он задержал взгляд на ней. Она с радостью бросилась бы к нему, чтобы подбодрить. Предвидя это, Розина положила руку ей на локоть, а сидевший с другого боку дядя Джеймс предостерегающе кашлянул. Потом Мануэль перевел взгляд с нее на кого-то другого в зале суда. Проследив его взгляд, Аннабелла увидела Эми. Она многое бы отдала, чтобы сидеть сейчас с ней рядом: это не только улучшило бы ее самочувствие, но и уменьшило пропасть, снова разверзшуюся между ней и Мануэлем. За два своих визита она сделала все, что в ее силах, дабы перекинуть мостик на его сторону, но знала, что ее попытки не увенчались успехом.

Потом его глаза расширились. Она знала, что он приятно удивлен присутствием Фэрбейрна и Карпентера, сидевших бок о бок на возвышении против нее. Она испытывала глубокую благодарность к обоим за то, что они, откликнувшись на ее мольбы, явились свидетельствовать в пользу Мануэля. Оба пожертвовали в общей сложности тремя рабочими днями. Она понимала, что значат целых три дня для таких занятых людей, как Фэрбейрн и Карпентер.

Мануэль перевел взгляд на виновника своего несчастья – капитана Вейра. Голова того была туго забинтована, рука взята в лубок. Его травмы вызывали сочувствие. Рядом сидела его жена, всем своим видом выражавшая неуемную сварливость, воинственность и жажду возмездия.

Разбирательство началось. Оно развивалось неторопливо. Мануэль по просьбе судьи назвал себя, затем полицейские рассказали о его задержании и о вменяемом ему преступлении.

Защитник начал свое выступление спокойным, рассудительным голосом – возможно, слишком спокойным и слишком рассудительным. В его словах не было проникновенной силы, они звучали скорее как объяснение. Его клиент прожил в Англии восемь с половиной лет. За это время он успел поработать у четырех хозяев; первый из них, господин Эдмунд Легрендж, скончался, однако, по многочисленным свидетельствам, при жизни высоко ценил своего конюха. Затем Мендоса работал пастухом и дояром на ферме вблизи Хексэма, после чего нанялся к мистеру Фэрбейрну на ферму Плейн. Последним его нанимателем был мистер Роланд Карпентер, владелец стекольного завода. Первым давал показания Фэрбейрн.

Принеся присягу, Фэрбейрн в своей прямой манере сказал в ответ на вопрос адвоката, что знает Мануэля Мендосу не только как усердного работника, но и как человека рассудительного и благонамеренного; будь на то воля Фэрбейрна, он бы не отпустил такого со своей фермы.

Следующим выступил Карпентер. Каким показал себя Мануэль Мендоса за то недолгое время, что он провел на стекольном заводе? Карпентер ответил, что Мануэль Мендоса проявил себя как исключительно способный работник, покладистый, усердный, быстро схватывающий все новое.

– Могли бы вы назвать его злопамятным и мстительным человеком?

– Ни в коем случае.

– Выпивал ли он на свадьбе, которую вы ему устроили?

– Я подтверждаю то, о чем здесь уже говорилось: он отказывался от спиртного.

– Почему, как вы считаете, он набросился на вашего пасынка?

Карпентер глубоко вздохнул и ответил:

– Потому что мой пасынок позволил себе вольное обращение с его женой.

Обвинитель принес протест, после чего состоялся обмен репликами между секретарем суда и судьей Лиром. Далее защитник затянул:

– Учитывая, что мой подзащитный только что сочетался браком…

– По-моему, это нам и так хорошо известно, – перебил его заскучавший судья.

– Я просто хотел указать на то, ваша честь, что в день бракосочетания чувства человека отличаются обостренностью, а посему…

По залу пробежал шепоток, из разных углов донесся приглушенный смех. Судья Лир призвал соблюдать порядок, и разбирательство продолжилось своим чередом, то есть до обморока томительно. Аннабелла думала о том, что дядя Джеймс представил адвоката как блестящего защитника, тогда как справедливее было признать, что на процессе блистает обвинитель, что впоследствии нашло подтверждение.

Как только защитник уселся, атмосфера в зале суда изменилась. Голос обвинителя поражал живостью, живостью отличалось и его поведение, каждый жест. Прошелестели одежды: женщины сели прямо и притихли, с интересом глядя на человека, с каждой минутой все больше «размазывающего защитника по полу».

– Образ подсудимого, нарисованный вам здесь, ваша честь, я считаю неверным.

– Я протестую.

– Протест отклонен.

– Разумеется, он трудолюбив. В этом нет ни малейшего сомнения, но не менее трудолюбивы и тысячи других пастухов. Он проявлял усердие. И это верно. Дурные люди часто на первых порах проявляют усердие, порой даже чрезмерное.